Ракоскорпион, чёрная адова каракатица, приказал долго жить, замерев и воняя.
Только нам с апостольшей от того особо легче не стало. Зазубренная коса ополовиненной клешни напоследок вошла девчонке между наплечным щитком и защитой шеи, вошла, ускорившись от падения хозяина, вошла, рассекая комбез, дополнительную защиту и плоть, вошла ровно нож в масло и развалила её пополам, точно приснопамятно-былинным баклановским ударом шашки с ртутью, залитой внутрь дола.
Кровь ударила фонтанами в несколько струй, обдала стены, скорпа, порванного Грега и меня. Такая же красная, как моя собственная, отчего их смешение никак не бросилось в глаза. Откуда взялось так много моей собственной? Тоже мне, задачка на наблюдательность с логикой. Зачем ракоскорпиону хвост?
Точно, чтобы добивать всё, что вне клешней с лапами и жвалами.
Вот, прямо жестокой насмешкой над булавками энтомологов и их коллекциями бабочко-мокриц, этот самый хвост напоследок проткнул меня кривым клювом кончика. И, вот зараза, этот самый шип на хвосте ещё и раскрылся, развалив грудь и брюшину.
И, значит, жить мне осталось…
Медблок:
Летальность кровопотери — 80%
Гемоспрей — 100%
Турникеты — 100%
ИПП — 100%
Летальность кровопотери — 80%
Сука, опять…
Умирать страшно. И больно.
Я-то знаю, да-да.
Я уже умирал.
Доброго воскресного дня, уважаемые и обожаемые. Спасибо, что добрались сюда, спасибо за вашу поддержку в течение последних полутора месяцев, начавшихся в середине мая со слов «Умирать страшно. И больно».
Эта книжка про Семь почти закончена. Где-то на неделю никаких выкладок, вычитка, добавления, всякие прочие ништяки и статус «Завершено».
Закончена ли история Семь? Нет, она не закончена.
Есть ли у меня что почитать для новых читателей? Да, в достаточном количестве.
Будет ли что-то кроме «Топора и дубины» дальше? Конечно.
Закроются ли какие-то незавершённые циклы? Обязательно.
До скорой встречи. Оставайтесь с нами, будет интересно.
Почему ничего не вижу?
Где я?
И…
— Не нервничай, Семь, не стоит. Всё хорошо, ты в надёжных руках, впереди много.
Самое цепляющее в ней при первой встрече — её голос. Он ниже, чем многим хотелось бы для женщины, он чуть хрипловат, и от этой хрипотцы по спине бенают мурашки, он глубокий и обещающий, а эти обещания, даже самые болезненные, голос оборачивает в фантик ядрёной сексуальности. Главное, конечно, не вестись, но у меня тотем, я, мать её, знаю всю суть хозяйки этого дьявольского голоска. И даже речевые обороты не удивляют, сказала «много», так, значит, тому и быть. А уж уточнения насчёт «много» последуют, к гадалке не ходи.