— Нет, Юль, Мы крутые! А, главное — вы! Так что давайте, дерзайте дальше сами. Голос у тебя хороший, если что, обращайся, еще песен напишу.
— Да как тебя найти-то?
— Очень просто, через «Пульс». Фёдор Ромодановский, я там один такой.
— Ромодановский⁈ Ты что, аристократ⁈
— Есть такое дело. Но жить не мешает…
— Мамочки родные… Это ты так развлекаешься, да?
— Нет. Всё по-честному. Просто у меня была давняя мечта. И теперь я ее осуществил, за что вам, ребята, огромное спасибо. Но теперь мне надо совсем другими делами заниматься…
— Поняла… Тебе спасибо! Слушай, может, мы когда-нибудь ещё, а?
— Кто знает, всё возможно.
Распрощавшись с ребятами, сел в свой рыдван с твердым намерением немедленно ехать домой.
— Поздравляю, мой добрый сеньор! Это было замечательное выступление. И я рад, что вы осуществили свою мечту, — прозвучал такой знакомый голос.
— Нафаня! Живой!
— К вашим услугам, мой добрый сеньор!
— Как у тебя с маной?
— Отлично подзарядился во время фестиваля, так что готов на любые свершения, — отрапортовал невидмый домовой.
— Славно, дружище. Тогда давай отъедем отсюда подальше и перепрыгнем в Тарусу. Там всё и расскажешь, что захочешь рассказать. Как говорил один царевич, у меня в этом городе остались незакрытые дела.
Настроение взлетело еще выше. Нафаня жив! Я, улыбаясь от уха до уха, покидал фестивальный полигон под неодобрительное ворчание так и не закрытой кхазадки по фамилии Гештальт, и думал о том, что уж свой-то я закрыл. И — отлегло, как отрезало. Нет, я был натурально доволен и счастлив, это очень особенное ощущение: петь на сцене и ловить энергетику зала. Но вот прямо вот сейчас я понял, что это не моё. Повторить когда-нибудь раз-другой — почему нет, но так-то по жизни хочется совсем другим заняться. Меня ждет магия, в которой я по сей момент ни в зуб ногой, и я, наверное, как Ломоносов сейчас, что шагал с рыбным обозом, обуреваемый жаждой знаний.
Но вот отъехали подальше, и я остановил машину.
— Нафаня, мы готовы?
— Готовы мой добрый сеньор.
— Тогда погнали в Тарусу.
Всего два удара сердца — и мы на обочине калужского тракта, всего за пару верст до Тарусы. Сняли отвод глаз, да и поехали к себе на Овражную, где, разумеется, никого не было — календарный месяц до того дня, когда хозяин-пьяница придет за квартплатой, еще далеко не истёк.
Едва ли кто из респектабельных обладателей домовых использовал их когда-нибудь в качестве принтера. Я вот сообразил, что можно и так, и теперь Нафаня, сожравший четыре тульских пряника, выдувал ртом струю неопределенного цвета, которая на земле формировала бронзовую табличку с надписью «Na etom meste budet obustroen Istoricheckiy park „Dvor pervogo knyazya Tarusy“ Administraciya». Я впервые видел, как домовой работает производителем чего-либо, и понял, что едва ли хочу знать, как именно он изготавливает эликсиры, например. Готовую табличку я «вечным» клеем прикрепил к здоровенному камню, который от реки на холм взгромоздили те самые мертвецы, что на этом же самом холме пустили клочки по закоулочкам. Втащили, вкопали, после чего я их и отпустил с миром. А камень с табличкой был моим личным гвоздем в задницу герру Шляппербзяхелю и его непосредственному начальству. Нет, они ни в чем не провинились, во всяком случае передо мной, но исторические места надо содержать сообразно их статусу, а то обязательно заведется очередной Никаноров и будет мутить всякое. Впрочем, пусть побегают, а я и эту главу закрыл.