Первый удар со звоном соскользнул с его нагрудника. Второй наткнулся на ребра жесткости его шлема. Не знаю, какой редкости была его броня, но вот третий взмах оставил внушительное рассечение на его наплечнике, вызвав обильное кровотечение и сдавленный стон.
Запах крови лишь раззадорил мое остервенение, и я принялся самозабвенно кромсать надменного врага. Почти каждый третий мой взмах вскрывал его броню, постепенно увеличивая лужу крови под нами. И кровь эта, вопреки традиции, была не моя.
Когда страж перестал оказывать хоть какое-то сопротивление, я пришел в себя и, тяжело дыша, поднял свой взгляд.
Последний матриарх уже был мертв, и силы стражей постепенно добивали остатки суккубов. Но сейчас меня заботило не это.
Вокруг меня в боевой стойке встал отряд рыцарей, во главе с самим командиром. Тем самым бородатым воином. И вид у них был довольно зловещий.
Я выпрямился и взглянул на свои новые клинки:
— Блин. А ведь кромку-то попортил.
Вырубивший меня удар в затылок был стремительным. И если в прошлый раз я очнулся в относительно удобной больничной койке, то теперь окружающий меня антураж был не самым оптимистичным.
Сырые каменные стены тюремной камеры где-то в подземелье навевали уныние, а решетка, выходящая на еле-еле освещаемый коридор, не показывала ничего интересного.
Я поднялся на твердой деревянной шконке и обнаружил себя в одних драных штанах. Даже сапоги забрали.
— Ну. Хотя бы вылечили, — отметил я про себя. Хотя голова ещё немного побаливала.
Я подошел к решетке и оперся на неё руками, размышляя о своей судьбе. По всему выходило, что моя казнь неизбежна. Но сейчас я пожалел только об отсутствии сигарет.
— Ну что? Допрыгался? — спросил я сам себя.
— Допрыгался.
— Ты же знал, к чему это всё приведет в конечном итоге.
— Знал. Но я ни о чем не жалею.
— Ты сидишь в сырой камере в ожидании смерти и ни о чем не жалеешь?
— Ни о чем. Зато я почувствовал, что такое настоящая свобода. Без нужды кланяться и терпеть. И даже один такой прожитый день стоит смеха палача.
— Ты так говоришь лишь потому, что тебе не было за что жить.
— Скорее всего. Но имеем, что имеем. Я бы всё равно рано или поздно взорвался. Это место… Этот мир… Что-то меняет меня. Балу испугался именно этого. Я же устал жить в страхе.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем дверь коридора скрипнула, пропустив в это царство темноты тусклый лучик света.
К моей камере подошли трое стражей:
— К стене! Живо!
Я подчинился, и меня заковали в кандалы, после чего накинули на голову мешок. «Ну, вот и всё. Скоро конец», — с каким-то облегчением подумал я.