Как и у дочери, у него темно-карие глаза, почти черные при скудном освещении, в обрамлении золотой шевелюры. Император отчаянно кудряв и без единой седой волосинки.

— Ваше императорское величество, — я исполняю глубокий поклон, наплевав на правильные углы.

Он указывает мне на кресло у стола и взмахом руки отправляет и моего сопровождающего, и караул у распахнутых дверей, восвояси. Гулко ударив каблуками о паркет, они выходят, закрывая за собой.

В наступившей тишине громко тикают массивные напольные часы. Я невольно кошусь на них, но Разумовский хлопает по каким-то бумагам на столе, возвращая мое внимание.

— Ваша история, молодой человек, удивительна, — низкий голос мужчины тут же заполняет всю комнату. — Настолько, что потребовала моего вмешательства, — только нотка недовольства выдает его эмоции, оставляя лицо равнодушным. — И чего в ней только нет.

Он берет листы в руки и рассматривает, перекладывая.

— И прорыв хаоса. И сотни низших демонов. И служба безопасности, угрожающая кровавой расправой наследникам великих родов. Мало того, для этой цели призывающая тех самым упомянутых демонов. Невероятно, правда?

Император наконец позволяет себе выразить эмоции. Вполне откровенное недоверие. Очень искусно сыгранное и открыто намекающее.

Я даже оглядываюсь в поисках невидимого скоростного секретаря. Хотя чему тут удивляться, для монарха получить доклад сразу же — не проблема.

А проблема, как я и предполагал, в его словах. Возможно, мои показания исказили и преподали под другим углом. Но, что более вероятно, император не желает верить в такой беспредел. Или желает сделать вид, что его не было.

Дает мне последнюю возможность выдать нужное ему мнение. Вот хтонь!

— Ваше императорское величество, — я тщательно подбираю слова. — Я понимаю, что произошедшее необычно и… неожиданно. Но, смотря вам в глаза, лгать не стану. Все было именно так, как я рассказал. Я готов доказать это и согласен на любые необходимые… меры.

— Меры… — задумчиво повторяет он. — Это мы вам можем обеспечить.

У меня холодеет внутри, но я упрямо киваю. Врать ему я все равно не смогу, даже если захочу. А я не хочу. И уверен, остальные тоже не будут. Не после того, через что мы прошли.

Попросят молчать о прорыве, соглашусь. Паника — страшная штука. Но делать вид, что ничего не произошло, не стану. От решительности даже кулаки сами собой сжимаются.

— Прекрасно, — вдруг преображается Разумовский, искренне и тепло мне улыбаясь. — Не струсил перед лицом своего императора и даже не помыслил об этом. Вот что мне всегда нравилось в вас, Белаторские, так это несгибаемый характер. Впрочем, это же и не нравилось.