В следующий раз осколок я выбирал гораздо осторожнее, однако облегчения это почти не принесло, потому что большая светлая комната, где стоял привлекательный, дорого одетый и чем-то страшно недовольный мужчина, практически сразу оказалась подернута серой дымкой. Внутри, под ней, мелькнула чья-то юркая тень. Затем меня грубо оттолкнули. Мужчина от удара тоже отлетел к стене. А чуть позже чужая рука чиркнула его по горлу, отчего на шее появилась широкая рана, из которой щедро хлынула кровь не только стену, но и на недавно побеленный потолок.

Меня почему-то при виде нее посетило слабое чувство вины, но следом за одним убийством я увидел второе, а затем и третье. И испытал на этот раз уже не вину, а гнев. Причем к нему отчетливо примешивалось невесть откуда взявшееся отчаяние.

Я как в дурном сне увидел обмякшую, беспомощную женщину, которую двое неизвестных сбрасывают головой вниз с высокого балкона. Мужчину… возрастного, уже седеющего… который размеренно, словно кукла, дописывает предсмертную записку и, отложив перо, с остановившимся взглядом опрокидывает в себя стакан какого-то мутного зелья.

Сюжет — как вспышка. Мелькнувший и тут же истаявший во тьме клочок газетной вырезки. Едва его увидев, я снова отступил и, благополучно вынырнув из дурацкого осколка, с каким-то новым чувством посмотрел на оказавшуюся передо мной стену.

Не хотел бы я там однажды застрять.

Зато теперь мне стало ясно, что каждый осколок — это чья-то история. Кусочек жизни, который я случайно подсмотрел. Вот только, как бы я ни присматривался, в них не было ничего хорошего: пьяные оргии, драки, смерти… И чем больше я на них смотрел, тем больше убеждался, что это не просто картинки, а воспоминания. Причем, похоже, именно мои — самые трудные, самые неприятные, самые тяжелые… те, о которых я по какой-то причине напрочь забыл.

Сейчас же во мне возникло и стремительно окрепло ощущение, что нечто подобное со мной уже случалось. Я видел эти осколки. Быть может, не все, но какие-то из них точно отозвались во мне слабыми, как будто искусственно приглушенным эмоциями.

Да, они действительно принадлежали мне. Но я больше не желал окунаться в океан боли и безнадежности. И не хотел, чтобы эти воспоминания уродовали целую стену.

Как только я об этом подумал, в моей руке сам по себе возник еще один зеркальный осколок — длинный, острый, похожий на нож, который прямо-таки просил, чуть ли не умолял, чтобы его воткнули в стену и навсегда избавили меня от тяжелого прошлого.

Пожалуй, это была единственная по-настоящему материальная вещь в этом царстве безумных снов и чьих-то больных фантазий. Осколок был холодным, его тяжесть ощутимо оттягивала мне руку. А стоило лишь сжать его в руке, как он немедленно поранил мне кожу.