Он не коснулся меня руками. Он наклонил голову, и я почувствовала, как его нос скользнул вдоль моей шеи, вдыхая мой аромат. Его дыхание было ледяным, но там, где оно касалось моей разгоряченной кожи, вспыхивали мурашки.
— Твое сердце... — прошептал он, и его голос, низкий и хриплый, послал дрожь прямо в мой пах, предательскую и нежеланную. — Оно бьется слишком ровно для невесты, маленькая ведьма. Смертные плачут в первую ночь. А ты... ты спокойна, как палач.
Его рука, бледная и длиннопалая, медленно поднялась и остановилась в воздухе, не касаясь меня, прямо над моим ребром, где под тканью был спрятан кинжал.
— Что ты прячешь под шелком, Серафина?
Боль была моей самой преданной спутницей. Она не требовала клятв верности, не предавала и никогда не покидала меня.
Проклятие Древних не просто убивало — оно пожирало изнутри. Прямо сейчас, пока я смотрел на свою невесту, черные, гниющие нити расползались под кожей моего предплечья, обращая бессмертную кровь в серый, мертвый пепел. Каждое сердцебиение отзывалось в груди звоном трескающегося льда. Я умирал. Медленно, величественно и неизбежно. Столетиями я скрывал эту агонию за маской безжалостного тирана, но сегодня моя броня дала трещину.
Причиной была она.
Серафина стояла передо мной, и от нее пахло не страхом. От нее пахло грозой и медью. Озоном, разорванным магией, и сладковатым, дурманящим ароматом ведьминской крови. Этот запах пробивался сквозь смрад моей собственной гнили, обжигая мои мертвые рецепторы, заставляя клыки болезненно ныть. Она была аномалией. Ковен Кровавой Луны прислал мне жертву, но я смотрел на хищника, который только что вошел в мою клетку и теперь прикидывал, где здесь слабые прутья.
Ее пульс бился ровно. Слишком ровно. Она лгала мне в лицо, и эта наглая, холодная ложь вызывала во мне темный, первобытный восторг. Мне хотелось сломать ее, чтобы посмотреть, что посыплется из трещин. Мне хотелось запереть ее в самой глубокой башне и кормить только с рук, чтобы ни один ветер в этом проклятом мире не посмел коснуться ее кожи.
— Что ты прячешь под шелком, Серафина? — повторил я, и мой голос звучал как скрежет камней на дне ущелья.
Она не отступила. Ее подбородок остался гордо вскинутым, хотя зрачки расширились, впустив в себя тьму моих глаз.
Я двигался быстрее, чем способен моргнуть человеческий глаз. В одно мгновение я оказался вплотную к ней. Мои пальцы, холодные, как мрамор надгробий, скользнули по ее боку. Я чувствовал жар ее тела сквозь слои шелка и кружева. Этот жар был почти невыносим, он обжигал мою мертвую плоть, но я не отстранился. Я нащупал жесткий край корсета и скрытый карман.