…Которая наконец и появилась почти час спустя, когда Фассин уже начал было впадать в отчаяние, но тут он увидел ее — безупречную, спокойную и, как всегда, прекрасную без вульгарности, хотя снова совсем иную, чем раньше: белокурые волосы раскачиваются на ходу, как чистейшее золото, вокруг ее почти треугольного лица; подбородок такой, что невозможно не прикоснуться, клубничные губы словно созданы, чтобы целоваться, крохотный носик — чтобы прижаться к кому-нибудь, щеки — чтобы их гладить, глаза — чтобы заглядывать в них (глубина, ах какая глубина!), брови — чтобы облизать их, лоб — тоже чтобы облизать, высушить от проступивших после любовных игр капелек пота; ах-ах-ах, какой это нелегкий труд!

Аун Лисс.

Единственная настоящая любовь всей его жизни, резидентурная его страсть.

Еще немного постарела, но не настолько, как должна бы по годам. Выглядит по-другому, живет по-другому, чувствует себя по-другому, зовется по-другому. Теперь ее зовут Ко (и больше ничего), никакая не Аун Лисс, но для него она всегда будет Аун Лисс. Нет нужды произносить ее настоящее имя. Многое из того, что случилось между ними, так и не было сказано вслух. Одета как обычная работница. Ничего особенного, откровенного, вызывающего.

И все же.

Она протянула руку.

Даже на стоявшего поблизости Сала (причем в окружении — а фактически стиснутого со всех сторон — высшего воплощения человеческой женственности и супервозбуждающей гиперпрелестной привлекательности) она произвела впечатление.

— Фасс, сукин ты сын!

Аун Лисс так и стояла с вытянутой рукой.

Снова во флаере Сала. Сал спереди, постанывает, порочные близняшки Сегретт вовсю занимаются им.

Фассин и Аун на заднем сиденье абсолютно счастливы своим консерватизмом. Они долго целовались, потом (оглянувшись и пожав плечами при виде вывертов на переднем сиденье — флаер в это время на самом деле никуда не двигался, а кружил на месте в холостом режиме; в режиме соития, как пошутила Аун Лисс) она поднялась и оседлала его; Фассин забрался руками под ее легкое платье, пальцы его ласкали ее спину… и не перестали ласкать, когда все впятером оказались в идиотском доме Кегаров, насаженном на водяной столб точно так же, как, по выражению Аун, она была насажена на столб Фассина. (Это было сказано вслух, чтобы шутка не пропала даром. Оба рассмеялись. Фассин надеялся, что не слишком громко.) Она не снимала с себя платья даже в самый разгар любовной схватки, когда его пальцы гладили, ласкали, трогали ее выгнутую спину, оставляя на ней чуть отдававшиеся болью углубления, и разделась, только когда они легли вместе под тонкую простыню, — скинула с себя платье, и он прижался к ней.