Мирелла узнала о браке, которого уже нет, когда пила утренний чай рядом с мужем. Северин подал прошение семь дней назад, получил заключение о её бесплодности вчера и привёл в зал Совета новую невесту, не сказав ни слова. Она отказалась от его денег, от охраны, от дома на набережной и ушла под дождём в старое платье, с ключом от аптеки мёртвой тёти в руке. Беатриса оставила ей здание на Драконьей улице с долгами, заколоченными окнами и предупреждением, вырезанным на круглой головке ключа: ветка полыни и маленькое пламя.

Мирелла была талантливой аптекаркой, пока брак не превратил её в пациентку собственного тела. Годы лечения истощили дар разделения, приучили слушаться чужих назначений и забывать собственные рецепты. Она привыкла, что Северин решает за неё, что лекари знают лучше, что слабость — это норма. Теперь ей предстояло проверять каждую банку, каждый счёт, каждую траву самой, без права ошибки, потому что ошибка означала закрытие. Аптека требовала ремонта, защитный контур лежал в руинах, а в шкафу приёмной стояли белые флаконы с серебряными крышками — те самые, которые Беатриса запретила использовать, те самые, от которых Мирелла годами не видела.

Она рискует остаться без профессии, которую уже почти утратила, и без ответа на вопрос, убила ли её тётю случайность или чья-то рука отключила защиту лаборатории. Кто-то ломал дверь после пожара, кто-то вырвал страницы из журнала, кто-то оставил серый след на замке кабинета в тот вечер, когда уходила Беатриса. Мирелла не может доверять коллегии, которая годами лечила её препаратами из партии Р-17, не может доверять Гильдии, чей инспектор закрывал глаза на порванную защиту, не может доверять даже собственным рукам, дрожащим после восьмилетнего перерыва. Но отступить — значит вернуться к роли женщины, чей брак аннулировали за неё, принять чужие деньги и чужие решения. Аптека даёт ей право быть хозяйкой собственной жизни, и она не отдаст это право, даже если за ним придётся платить бессонницей после каждого разделения.