— Ну как?
— Генерал будет в восторге, — честно сказал я. — Только шляпу надо ленточкой привязать, чтобы ветром не сдуло.
— Маньков, ты ничего не понимаешь в загородной моде!
— Зато я много понимаю в модницах!
Катя показала мне язык и ушла примерять второй вариант. И тут зазвонил телефон.
Я снял трубку, ожидая услышать Люду с последними указаниями, кто что везёт. Но голос был незнакомый: женский, немолодой, сорванный.
— Олег? Это Тамара Николаевна, жена Юрия Ивановича.
Я выпрямился на диване. За два месяца я ни разу не слышал её голоса. Генерал о семье говорил мало и неохотно, как о чём-то слишком личном для обсуждения с коллегами.
— Слушаю вас, Тамара Николаевна.
— Беда, Олег. Юра… Он после банкета приехал вечером, сел в кресло, закурил — и начал задыхаться. Синеть начал прямо на глазах…
У меня внутри всё оборвалось. А потом мозг выдал необходимый для спасения Зимова алгоритм действий.
— Тамара Николаевна, не волнуйтесь! Тут есть клиника, медсанчасть «Тулачермета», там прекрасные врачи, я договорюсь, главврача из дома подниму…
— Не надо, Олег, — устало перебила она. — Ничего уже не надо. Его забрали. Вертолётом, в Москву, в Бурденко. Полчаса как улетели. Юрины друзья всё сделали.
— Что с ним? Какой диагноз?
— Эмфизема. Буллёзная, — она произнесла это слово старательно, как незнакомое, видимо, повторяя за врачом или читая написанное. — Говорят, в лёгких пузыри такие, и один лопнул. Воздух… куда-то не туда пошёл. Дренаж поставили и повезли. Оперировать будут.
Она помолчала и добавила совсем тихо:
— Курил много. Сколько я ему говорила… Пятьдесят лет «Беломор». Пятьдесят лет, Олег!
Я вспомнил генеральский кабинет: пепельницу вечно полную окурков, сизый туман под потолком, пальцы с жёлтыми пятнами. И подумал, что я-то из две тысячи двадцать шестого знал, чем это кончается. Знал и молчал. Потому что кто я такой, чтобы учить генерала жизни?
— Тамара Николаевна, чем я могу помочь? Деньги, лекарства, машина в Москву — что угодно.
— Мне — ничем, Олег. Спасибо. Я завтра сама к нему поеду, всё есть.
Она вздохнула.
— Но Юра, когда его на носилках выносили, просил передать. Слово в слово. «Скажи Манькову: теперь всё на нём».
Она повесила трубку. Я ещё долго сидел, слушая короткие гудки.
Из комнаты вышла Катя: второй вариант, лёгкое платье в мелкий цветочек, кеды, шляпа в руке.
— А так? — весело спросила она. И осеклась, увидев моё лицо. — Олег… Что случилось?
— Наряд шикарный… вот только на дачу мы не поедем.
Майские мы провели совсем не так, как собирались. Второго числа съездили к маме в больницу. Она уже ходила по коридору, держась за стенку, ругала больничную кашу и требовала, чтобы её поскорее выписали, потому что дома без неё «всё развалится». Потом мы с Катей сидели у нас дома с сестрёнками и Стасом. Маша с Дашей наперебой рассказывали про курсы, Стас рассказывал про свою новую роль, Катя хохотала до слёз, а я пил чай из старой маминой чашки с отбитой ручкой и думал, что это лучше любой поездки за город. Оказывается, я успел по ним соскучиться. А они — по мне.