На мой взгляд одежда ее почти ничем не отличалась от монашеской. Сверху серая, под ней белая, на голове платок. Петра нерешительно посмотрела на меня, и начала:

— Сестра, все немного не так. — Не так? А как тогда по твоему? — спокойно отозвалась она.

Петра покосилась на меня:

— Сестра, я бы хотела поговорить наедине. Моя младшая сестра — мала еще об этом думать.

— Хорошо идем в отдельную келью, а девочка пусть здесь посидит. — И они тоже удалились.

Посидит. Мне нравилось выражение: тут посидит. Вопрос где именно? В небольшой кельи у окна стоял узенький, маленький, но высокий столик и на этом ее меблировка заканчивалась. Сидеть на каменном полу у меня желания не имелось. Помявшись с ноги на ногу я решила найти где-нибудь поблизости удобное местечко для ожидания и вышла из такого не гостеприимного помещения.

Длинный и широкий коридор с множеством открытых дверей. Все кельи как сестры близнецы походили одна на другую. В коридоре с высоким сводчатым потолком и несколькими картинами, где изображались исключительно служительницы за работой, кроме гулко ходящего эха не было ничего. Я решила выйти обратно на улицу перед храмом. Там хотя бы привратница стояла. Наверное, можно было с ней пообщаться.

Ну, что сказать, пообщалась. Узнала что Матушку увели к храмовой целительнице. У Петры важный разговор тет-а-тет. А посидеть негде от слова совсем. Не принято в храме Пресветлой сидеть. Совсем. Днем все служительницы в делах и заботах — некогда рассиживаться, а ночью спят, как все в кроватях. Так то вот. При каждом храме свое натуральное хозяйство, да страждущие наставления и слова доброго в храм часто заглядывают. Еще приходят те, кому весточку домой передать надо. Храмы Пресветлой везде есть. И сестры часто ходят друг к другу по делам и просто увидеться. Так от одной сестре к другой и весть до родни передадут.

И напоследок меня осенили. За чем привели, так сказать, то и получила. Небольшой пучок тонких гибких прутиков, крепко перевязанных белыми нитями, обмакнули в простую деревянную чашу, потом обильно на меня побрызгали. Вода, как ей и положено, была холодной и мокрой, но пахла хорошо. Чем-то цветочным. Запаха я не узнала, так и большим специалистам по ароматам не была. От Матушки и Петры пахло также, из чего я сделала вывод, что и они не осенёнными не остались.

По дороге домой к нам прицепился какой-то неуемный шмель. Пришлось отмахиваться от него сорванной в чьем-то палисаднике полынью. Причем делать это пришлось именно мне, поскольку Матушка с сестрой с перепугу отчего-то закрыли лицо руками и только громко пищали. Видимо, здесь так принято спасаться от приставучих насекомых. Вот еще бы это и помогало.