что танец закончился. Поняла только, когда её кавалер остановился и, не выпуская её руки, поклонился. Она спешно ответила — ещё подумает, что она совсем деревенщина. Впрочем, про неё пусть что хочет, то и думает. Пока. А вот девочкам уже совсем скоро нужны будут её безупречная репутация и какая-то основа для выхода в свет — там должны знать хотя бы её, Мадлен. Значит… никуда не уезжать, пользоваться добротой Вьевиллей и заводить знакомства? — Госпожа Мадлен, дорого бы я дал, чтобы узнать ваши мысли, — улыбался Эскар. Довольно хищно улыбался, если уж на то пошло. — Они просты, как летний ветер — я думаю о дочерях, и о том, что старшей уже через несколько лет выходить в свет и представляться ко двору. — Если ваши дочери унаследовали вашу красоту — то им просто не будет равных, — улыбался Эскар. — Может быть, теперь вы согласитесь прогуляться — хотя бы до фонтана во дворе и обратно? Ваши друзья вскоре вновь получат вас в безраздельное пользование. Друзья? У неё? Нет у неё друзей, подумала Мадлен, и поняла — насколько это грустно. У отсутствующего здесь брата — есть, и она сейчас пользуется именно его дружескими связями — на благо себе и девочкам. А у Ангеррана друзей не было. Что он мог дать дочерям? Да ничего. Но кажется, она отвлеклась и снова прослушала слова своего кавалера, а он, видимо, принял её молчание за согласие, и уже вывел её из зала во внутренний двор и вёл к фонтану. Сейчас там не было играющих детей, и вообще сгущались сумерки. — Вы снова где-то в дебрях ваших мыслей, прекрасная госпожа де Кресси, — говорил он. — Вас совершенно невозможно очаровывать сладкими речами — вы их не слушаете. Может быть, с вами нужно быть откровенным? — Будьте любезны, — она насторожилась. Слова об откровенности обычно не означали ничего особенно хорошего. — Вы очень красивы и вы свободны. За вашей спиной не стоит никакого злого мужа. Вы сама себе хозяйка, и можете сами решать — отвечать ли на предложение мужчины. — Предложение? — нахмурилась она. Вот ещё не хватало! — Я тоже свободен, и я восхищён вами, дорогая госпожа де Кресси. Я готов петь вам оды и дифирамбы, и не только петь — если вы позволите утешить вас в вашем суровом одиночестве. Уверяю вас, я достаточно искусен, чтобы вы быстро забыли вашего неуклюжего мужа — вряд ли он в любви был лучше, чем во всём остальном. — Я не понимаю вас, — отрезала Мадлен. То есть на самом-то деле она прекрасно всё понимала, но предпочитала, чтобы все вещи были названы своими именами. Чтобы потом никто не мог сказать — ах, я совсем