— Я полна сюрпризов, — похвасталась я. — А теперь мне нужны мой пистолет, мой телефон и мои люди.

Дверь распахнулась, на пороге показались двое военных с растерянными физиономиями и пистолетами в трясущихся руках. Жизнь их к такому явно не готовила. Когда ты охранник в гарнизонной тюрьме, обычно ты не имеешь дела с кем-то круче перебравшего в самоволке сержанта.

— А если мы не пойдем вам навстречу? — осведомился полковник.

— Тогда во вторник на выборах появится интрига, — сказала я.

— Вы этого не сделаете, — сказал он. — Вы не такой человек.

Не знаю даже, на что он рассчитывал. Он только что видел, что я отрастила руку и пробила бетонную стену топором, даже к нему не прикасаясь, и для чего я, по его мнению, все это сделала? Чтобы в один момент сдать назад, признать, что я погорячилась и вообще блефовала, и отправиться обратно в камеру?

— У меня есть работа, которую я должна сделать, и люди, к которым я должна вернуться, — сказала я. — Я пойду до конца.

Может быть, если я его уложу, мне по возвращении в Город даже орден какой-нибудь дадут. Он же предводитель мятежников, еще не избранный президент никем не признанной страны, с которой у нас и дипломатических отношений никаких нет…

Он посмотрел мне в глаза и, видимо, увидел там что-то, что заставило его мне поверить.

— Делайте, как она говорит, — процедил он своим людям сквозь зубы.

Охранники недоуменно переглянулись. Они же не присутствовали при начале разговора и понятия не имели, чего конкретно я требовала.

— Два миллиона долларов мелкими купюрами и полностью заправленный вертолет с холостым и симпатичным пилотом, — сказала я. Их физиономии вытянулись еще сильнее. — Ладно, забудьте. Просто приведите ко мне моих людей. И верните нам то, что вы забрали.

Один охранник умчался доносить распоряжение вверх по командной цепочке, другой остался тут делать вид, что контролирует ситуацию.

— В решимости вам не откажешь, — заметил Уотерс. Он старался не подавать вида, но явление топора его все-таки проняло.

Ну а кого бы не проняло? Вот ты сидишь в уютной комнате для допросов и рассказываешь несчастной женщине, как тоскливо она проведет следующие несколько лет своей жизни, и вдруг ситуация немного меняется, и решение о том, будет ли у тебя хоть какая-то дальнейшая жизнь, будет принимать вот эта самая женщина, вдобавок еще и умеющая отращивать себе третью руку.

— Последние годы вся моя жизнь — это гребанный цирк, — сказала я. — Я живу на грани нервного срыва. Не надо меня доводить, пожалуйста. В гневе я довольно неприятна.

— То есть, сейчас вы еще не в гневе? — уточнил он.