— И чо это значит?

— Что он теперь сам по себе. Не часть большой страны, а сам себе страна.

— Круто, — сказала она и тут же засомневалась. — Или не очень?

— Не знаю, — сказала я. — Смотря для кого. Кто-то обогатится, кто-то обеднеет, кто-то получит власть, кто-то потеряет влияние, но большинству будет абсолютно без разницы. Если, конечно, не начнется гражданская война.

— С кем?

— Со всей остальной страной.

— А такое правда может быть?

— Может быть все что угодно, — сказала я.

— И моего парня могут отправить воевать?

— Ну да, — сказала я. — Он же военный. Кого еще-то, если не его?

— Вот задница, — сказала Джессика.

— Тут я снова с тобой соглашусь.

Кто же мог подумать, что провозглашение независимости Техаса настолько осложнит нам рабочие процессы? Надо отдать полковнику Уотерсу и его товарищам должное — даже если не они сами спровоцировали эту ситуацию, то воспользовались ей они крайне умело. Момент был выбран идеальный — страна обезглавлена и стоит на пороге хаоса, никто не знает, кто должен принимать решения, грех такой неразберихой не воспользоваться.

Надо было лететь сразу. Мы в любом случае застряли бы в республике, но тогда у нас хотя бы был шанс добраться до Блокнота. А что бы мы делали, если бы он оказался устойчив перед ударом моего топора? Как бы его отсюда вытаскивали?

Знает ли Уотерс о Блокноте? Его ли это план, или ему «помог» какой-то рядовой сторонник идеи независимости, о котором Полковник даже не слышал? И в чем конкретно заключается этот чертов план?

— Боб?

— Угу.

— У тя дети есть?

— Дочка, — сказала я.

— И сколько ей?

— Два месяца.

— Ого. И с кем она сейчас?

— С няней и бабушкой.

— А мужик твой?

— Там все сложно.

— Свалил в туман, да?

— В каком-то смысле, — согласилась я.

— Все они сволочи, — сказала она. — Кроме моего парня. Хотя и он тоже тот еще тип.

Я промолчала.

— Ты и правда диверсант?

— Ты ж меня видела, — вздохнула я. — Какой из меня диверсант?

Хотя, диверсию ради диверсии я могла бы устроить. Вызвать свой топор, разнести им половину тюрьмы… Правда, это было бы последнее представление в моей жизни, потому что меня наверняка бы пристрелили, и на сцену бы вышла она…

Ну, ты знаешь…

Кормили в гарнизонной тюрьме фигово. Все, что могло быть пережарено, было пережарено и имело привкус прогорклого масла, все, что могло быть переварено, было переварено до состояния однородной каши. Вдобавок, еда доходила до нас совершенно остывшей. Но поскольку у нас отобрали все гаджеты, окна в камере не было, а тусклая лампочка под потолком горела постоянно, приемы пищи были практически единственным мерилом времени.