Каждый из этих моментов был как осколок стекла, врезающийся в кожу. Соколица хотела закричать, но голос застрял в горле, превратившись в сухой, горький кашель от дыма. Она пыталась ухватиться за что-то реальное, за какой-нибудь звук, кроме треска пламени и собственного дыхания, но мир продолжал распадаться на фрагменты.
И вдруг — тишина. Не настоящая, а та, что наступает, когда чувства отключаются, чтобы не сойти с ума. Соколица медленно подняла руку, словно пытаясь коснуться воздуха перед собой, будто там, в дрожащем мареве, можно было поймать хоть один из этих ускользающих образов. Но пальцы схватили лишь жар и пепел.
А потом время дёрнулось, как порванная нить. Свет померк, и когда она снова открыла глаза, перед ней была не пылающая улица, а знакомая комната в доме дяди Гамлена. Рассвет едва пробивался сквозь ставни, а на столе остывала чашка чая.
Тишина здесь была другой — живой, обманчиво спокойной. И в этой тишине Соколица услышала собственный шёпот, сорвавшийся с губ, как молитва или проклятие:
— Я помню.
Соколица пришла в себя на смятых простынях, и первые мгновения мир был просто серым пятном: жёсткая ткань под пальцами, запах сырости и пыли, скрип старой кровати, который она когда-то считала невыносимым, а теперь воспринимала как нечто до боли знакомое.
Она лежала, не открывая глаз, пытаясь удержать внутри ту чудовищную картину — пылающую Гавань, застывшие силуэты друзей, кровь на клинке Зариэля, безжизненное тело Ивена. Всё это казалось слишком тяжёлым, чтобы просто сбросить с себя вместе с дремотой. Но реальность настойчиво пробиралась сквозь веки: холод каменного пола, тонкий луч рассвета, царапающий щеку, и этот характерный запах дома дяди Гровена — смесь дешёвого вина, старой мебели и чего-то неуловимо домашнего, почти забытого.
Соколица резко распахнула глаза.
Комната была маленькой, тесной, с низким потолком, где балки будто нарочно тянулись вниз, чтобы давить на плечи. На столе остывала чашка чая — та самая, с отбитой ручкой, из которой она пила каждое утро, когда только приехала в Гавань, ещё не зная, что этот город станет её проклятием и её судьбой. За окном едва занимался рассвет, такой спокойный, будто никакой катастрофы не было и быть не могло.
— Это не сон, — прошептала она, и собственный голос прозвучал непривычно хрипло, будто она кричала всю ночь. — Это не сон.
Она села, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль была нужна — она подтверждала, что она здесь, в этом моменте, до взрыва. До того, как всё сломалось.
Память накатывала волнами, и Соколица не пыталась её остановить. Она жадно цеплялась за каждую деталь, словно могла найти в них ту самую точку, где всё пошло не так.