Залогом победы стали лошади. Да, даже не люди, но кони. Лошадки казаков были отдохнувшие и свежи, в то время как животные пришедших явно утомленные переходом. Этот фактор нужно всегда держать в уме. Читал я, что кони польских гусар были более выносливы и могли за бой ходить в атаку до семи раз, в то время, как в поместной коннице были столь разные по качеству лошади, что одна, ну две атаки и все.

— Эта победа, государь, в тою честь! — провозгласил Федор Нагиба, который не стал ждать завершающего этапа сражения, а поспешил найти меня.

Награду хочет. И ведь нужно наградить.

— Держи, атаман, — я снял один из своих перстней на пальцах и выдал Нагибе.

Перстень уже сам по себе весьма немалое богатство, а царский… это еще и сакральный смысл. Теперь Нагиба трижды подумает, когда возникнут сомнения, царь ли я, ибо таким образом он сильно принизит стоимость своего сокровища, дарующего, в том числе, и определенный статус.

Басманов смотрел на все происходящее с некоторым волнением, это отчетливо читалось на его лице. Я понимал эти эмоции воеводы. Он только что держал за хвост жар-птицу, уже мнил себя если не первым человеком на Руси, то тем, кто управляет им. А тут… появляются казаки, что по моему приказу могли и арестовать Петра Федоровича. И насколько я буду трястись за какие-то бумаги?

Казаки, по крайней мере, мне явственно демонстрируют, что на бумаги им плевать. Я могу просто отмахнуться, сказать, что это не я писал и… ведь буду прав. Мой подчерк явно должен быть иным, чем у того, в чье тело я удосуживался проникнуть. Так что — лжа и наветы на царя! А за такую хулу можно и на кол.

Но не стану я пока изничтожать Басманова тут ведь еще какой тонкий момент. Я, казнив единственного человека, который, по мнению многих, а это-так и есть, спас меня, — могу создать такое впечатление, что не дорожу преданными людьми. По крайней мере, сомневающиеся получат довод в пользу того, чтобы примкнуть к Шуйскому, или кто там на Москве сейчас мнит себя правителем. Но и потыкать мной я более Басманову не позволю. Продолжит Петр гнуть свою линию, — уже можно и кончать бывшего соратника.

Скоро начались допросы, кто это такой к нам пожаловал и через час я уже больше знал обстановку. И она меня озадачила. Шуйский действовал, как по мне, вполне грамотно, но шел ва-банк.

— Я пленник твой? — спрашивал крепкий мужчина лет под сорок в богатом доспехе.

Это был Лука Иванович Мстиславский, посланный первым для моего отлова. Родной брат того Мстиславского, который Михаил Иванович и глава клана, мощного клана, как я понял. Высокий лоб, залысина, аккуратно вычесанная и постриженная борода, что уже знак качества, пояс, шитый серебряной нитью. Пленник был явно знатный. Может с такого и денег стребовать? Вот не был бы царем, и стребовал. А так… нужно марку держать.