Инстинкт выживания взял верх над инстинктом размножения, и Третьяк снова нырнул в крапиву, еще больше обжигая руки и лицо о колющуюся траву.

— Так суботница! Ты, Стенька, мыться вздумал? — смеялся один из разбойников, медленно, с опаской перебирая ногами в направлении бани, при этом держа свою саблю на изготовке и впереди.

Опытный казак-запорожец Богдан Нырко знал, что даже в таких, на первый взгляд, безобидных деревушках могут найтись мужики, которые могут и с топором оказать сопротивление и нежданно оглоблей огреть.

В отличие от своего наставника, опытного Нырко, Стенька еще не был научен горьким опытом и не пошел, а побежал к бане, прошмыгнув всего в двух метрах от Третьяка, но не заметив горе-жениха.

Горе! Оно пришло в деревню. Никто не обольщался, что можно договориться с теми, кто взял поселение в кольцо и незатейливо убивал всех мужиков, детей и старых баб. Знали напавшие о том, что в лесу селяне могут скрыться и туда не стоит и соваться. И никто не сбежал.

Третьяк даже через заросли травы увидел, как у молодого, лет семнадцати-восемнадцати, татя с первого раза не получилось открыть дверь в мыльню. Дарья уже поняла, что не ее жених рвется к ней. Третьяка она бы пустила, чтобы залепить по наглым щекам, но пропустила бы, но не того неизвестного, который не прекращал говорить и от разговоров которого становилось страшно. Теперь у девушки уже не растекалось, неведомо откуда взявшееся тепло и нега, теперь ее коленки дрожали от страха.

— Батька! — закричала Дарья, что есть мочи.

В какой-то момент Третьяку стало даже обидно, что Дарья зовет на помощь не его, будущего своего мужа, а отца. Но эти мысли вмиг улетучились, вновь уступая место всеобъемлющему страху. Парень хотел, сильно хотел, встать, защитить свою невесту, убить охальника с оружием, потом побежать домой и там встать на защиту своей сестры. Биться плечом к плечу со своим отцом. Он хотел, но не мог сделать движения даже пальцем, обуянный страхом.

— Хех! — с силой рванул на себя дверь мыльни Стенька и державшаяся за дверную ручку Дарья, вывалилась вслед за открывшейся дверью.

— Ох, ты ж! — Стенька замер.

Дарья упала, уже лежа пыталась руками прикрыть свои женские особенности, но получалось это плохо, уже потому, что девушка была развита не по годам и запотевшие груди, как их не пыталась прикрыть руками Дарья, предательски выскальзывали.

— Тиш, тиш, девка, жить будешь, тиш, говорю тебе! — приговаривал Стенька, запутавшись в шнурках своих шароваров.

— А ну, молодой! — подошел Богдан Нырко.

Тридцатисемилетний казак залюбовался девицей. Давно его так не волновали бабьи прелести.