Я умудрилась затянуть свадебную ленту так, что она впилась мне в запястье. Надо было всего лишь накрыть ладонь Эмера своей и подождать, пока старейшина свяжет нам руки. Но я потянулась поправить длинный конец, он попал под узел, и, пока старейшина говорил про долгую жизнь под одной крышей, у меня начали неметь пальцы.
Эмер покосился на мою руку, подцепил ногтем узел и ослабил его.
— Ты погоди хоть до ужина, — шепнул он. — Если до ужина не передумаешь, тогда затянем покрепче.
Я прикусила щёку изнутри. Старейшина уже дошёл до той части, где полагалось глядеть друг другу в глаза и думать о серьёзном, а я боялась даже повернуться к Эмеру: стоило увидеть, как он старательно хмурится, и я бы расхохоталась перед всей деревней.
— Берёшь ли ты Эмера в мужья, Айна?
— Беру.
Я ответила так быстро, что старейшина поднял брови. С задней скамьи кто-то одобрительно свистнул. Эмер повернулся ко мне, и улыбка у него пропала. Он глядел на меня так открыто, что я наконец перестала замечать, кто там свистит и кто ёрзает на скамье. Когда его спросили, берёт ли он меня в жёны, большой палец у него прошёлся по моим пальцам, всё ещё холодным после тугого узла.
— Беру, — сказал он.
За дверями уже ждали с музыкой. Едва мы показались на крыльце, кто-то сунул Эмеру в руку кружку, а меня подхватила под локоть тётка и повела к столам, причитая, что я с утра ничего не ела. Она пекла пироги на нашу свадьбу три дня и теперь лично следила, чтобы никто не ушёл голодным. Я успела откусить добрый кусок от пирога с мясом, прежде чем Эмер отыскал меня среди гостей и вытащил танцевать.
К вечеру у меня от танцев гудели ступни, а от венка разболелась голова. Я забралась за навес, где под полотном ещё стояла посуда, и взялась вытаскивать шпильки. Одну закрутило в косе так, что пришлось дёрнуть, и я тихонько выругалась.
— Дай сюда, ты себе все волосы выдернешь.
Эмер отогнул край полотна и забрал у меня венок.
Пока он разбирался со шпилькой, я смотрела на белый рубец у него на ладони. Прошлой осенью я несла домой горшок сливового варенья. Ручка отломилась прямо у дверей, и Эмер, шедший рядом, успел подхватить горшок снизу, а обломком ему располосовало руку. Самое дурацкое, что я тогда первым делом спросила, цел ли горшок.
Спохватилась, увидев кровь, а он вручил мне варенье и сказал: «Поставь уж на стол, раз спасли». Потом сидел на кухне, пока я перевязывала ему ладонь. Я боялась причинить ему боль и трижды распускала повязку, а он ни разу меня не поторопил. В тот вечер мы выпили чаю, съели почти всё варенье, и мне впервые захотелось, чтобы он остался до утра.