Морозов заговорил первым:
— Давай по порядку. Тот, который бабой решил стать, — он кто?
— Друг детства Ирмы. Её первая любовь, получается.
— Ради кого он решил стать бабой?
— Ради своего любовника и моего босса по совместительству.
— Стопырёва?! Он что — г**?
— А сие науке доподлинно не известно.
— То есть? Не Стопырёв, другой кто?
— Стопырёв, но г**м он себя не признает, — выдохнул Кай, отмечая про себя, как трудна работа быть подследственным — следователи такие тугодумы нынче пошли.
— Мужиков признает, а г**м себя не признает? М-да…
В качестве проработки образа подозреваемого Морозову еще ни разу не предлагались такая текстура и такой колорит человеческого материала. Требовалось повторить. Он разлил, и они повторили. Но стыковки противоречивых данных в сознании Морозова так и не произошло. Нужно было задать ключевой вопрос, и он его задал:
— А какое к тебе это имеет отношение?
«Нет, следак из него дельный», — подумал Кай, пожалел себя, позавидовал Сашке. Нёртону не хотелось вот так, прям сразу, ну не сразу, а после второй… в любом случае еще рано было открывать другу глубинный (читай — голубиный) смысл происходящего. Не то чтобы Морозов совсем был против г**в. Нет. Он пусть и обычный российский следователь, но все же молодой и вроде вписавшийся в мультикультурное своеобразие столицы нашей родины. Только он прежде всего друг для Нёртона, традиционно понимаемый, без гендерных особенностей. Как другу такое объяснишь? Настоящий друг, конечно, поймет и не осудит, примет и простит, но в каком качестве? Нёртону стало еще жальче себя. Другого качества он для себя никак не хотел. Как-то душа не лежала.