— Так я всё обследовал, товарищ капитан…
— Иди в… обследуй, короче, ещё. Ёж твою в пень.
Петров со своей овчаркой убрался. Степнов, отправив лишние уши подальше, докурил папиросу, вмял окурок сапогом в землю. Только потом спросил:
— И какая у тебя версия? Кто убил?
— А как насчёт нашей договорённости? — напомнил я.
— Какой?
— В уголовный розыск возьмёшь меня, если раскрою?
— Ты! — крякнул Степнов, плюнул, шмыгнул носом. — Ну ты вообще думаешь, что говоришь? Урка — и сотрудник милиции. Это ж… Это ж…
— Сейчас время такое, — повторил я. — Наверное, всех берут.
Степнов посмотрел на меня. Потом на пустырь. Потом снова на меня. Помолчал.
— Ладно, — буркнул он. — Давай, раскрывай, Пинкертон хренов. А там и посмотрим.
— Ну тогда поехали, — сказал я.
— Куда это? — Степнов удивленно уставился на меня будто я предложил ему слетать на братскую Кубу.
— Так подозреваемого брать. Пока не смылся.
— А ты, стало быть, уже и имя знаешь, и адрес, — ухмыльнулся тот.
Мол, ври — да не завирайся.
— Примерно прикинул, — спокойно пожал я плечами. — Проверить надо одного человечка, Пашку Каблука.
— Это который сапожник, что ли? — хмыкнул капитан. — С рынка?
— Он самый.
И тут я мысленно поблагодарил своего предшественничка, точнее, то, что от него осталось в моей черепушке. Память реципиента здорово помогала осваиваться в местных реалиях.
Только от него я и мог знать, что Пашка Каблук, он же Павел Александрович Матвеев, держал сапожную точку на рынке — ящик, табурет и три банки ваксы со щеткой.
А что интересно, дыхалка у Каблука была не ахти, ему как туберкулёзнику пришлось даже бросить курить. Тяга к табаку, обретенная ещё в детстве, была у него зверски сильной, вот он и приучился себя к семечкам. Грязными пальцами лузгал их, оставляя после себя россыпи шелухи, где бы ни сидел. Да и потом, Каблук и вправду не только ваксил, настоящим сапожником был. И ножичек у него водился сапожный, с угловатым кончиком и широким клинком. Когда я увидел порезы на шее у трупа, сразу сообразил: похоже на след от канцелярского ножа с косым лезвием. Вот только канцелярских ножей в этом времени ещё не народилось, а сапожный нож — этот похож очень, разве что клинок пошире.
А ещё поговаривали, что Пашка был ушами и глазами Марьяна — того самого бандита, чьи дерзкие налёты на склады, магазины и инкассаторов ставили в тупик весь угрозыск.
Марьян считал себя анархистом, которому власть не указ, потому действовал нагло, но вынужден был менять лёжки. Укрывался то на окраинах, то в деревнях, и везде у него были свои люди.
А Пашка чинил и чистил башмаки, лузгал семечки и слушал, слушал, о чем люд бормочет. Идеальный у него наблюдательный пункт — эта базарная площадь. Информацию, конечно, он сливал потом Марьяну.