Взгляд мужа упирается в мою руку, и он расслабляет кулак, отпуская ткань.

— Знаешь, я никогда никому не рассказывал о том случае, но… когда мне было семь лет, я полетел в Испанию к маме.

Я не ожидала, что Тарасенко именно сейчас и именно со мной начнет откровенничать, поэтому замираю от удивления. А он, не замечая моего ступора, продолжает свой рассказ:

— До этого я не видел её целых два года. Я очень нервничал. Они с отцом развелись, и мама уехала работать в Испанию переводчицей. Там она вышла замуж и позвала меня к себе на каникулы. Раньше отец не позволял ей со мной общаться. У них был очень грязный и скандальный развод, где они делили меня прилюдно прямо в суде. В общем, там была очень эмоциональная сцена. Когда суд не отдал меня матери, она очень долго плакала, не хотела меня отцу отдавать, и он практически вырвал меня из её рук и ушел. Короче, — Женя вытаскивает ладонь из-под моей руки, и я уже хочу её убрать, но он тут же накрывает мою руку своей, чуть сжимая и не давая мне ускользнуть. — Короче, мама вышла замуж за Федерико Родари. Он был в те времена серьезным политическим деятелем в Испании. Мама во второй раз подала в суд на отца и смогла высудить право на общение со мной. Тогда вместе со мной полетел учитель, которого нанял для меня отец. Он должен был не только доставить и передать меня лично в руки матери под расписку, но и продолжить моё обучение в Испании — таковы были условия отца. Я очень переживал перед отлетом, что что-нибудь произойдет, и я так и не смогу увидеть маму. В итоге так накрутил себя, что, когда самолет попал в турбулентность, я сильно запаниковал. Испугался, что погибну, а мама будет переживать и страдать… Я ведь помнил её слезы и наши короткие разговоры по телефону, как она плакала, как скучала по мне… В общем, я настолько испугался, что описался прямо в кресле.

— Это нормально, ты был ребенком, — я пожимаю плечами, словно наяву видя перед собой напуганного мальчика, которого разрывают на части родители. Мне хочется обнять моего мужа, или того маленького мальчика, успокоить и сказать, что всё будет хорошо. Конечно, я понимаю, что это глупо, сейчас передо мной мужчина — взрослый, самодостаточный, и не знаю даже, позволит ли он мне себя пожалеть? Я ведь сама ненавижу, когда меня жалеют.

— Да, — кивает Тарасенко, — мне мама так и сказала, что это нормально, и отчим так и сказал, что в этом нет ничего страшного, бывает, что мы, мужчины, иногда даем слабину.

Он усмехается одними губами, но как-то по-доброму, что сразу чувствуется, своего отчима Женя уважал и, наверное, до сих пор уважает.