Боксёрские груши и перчатки, канаты связанные узлами, а ещё… не знаю, как они называются, — лапы, наверное, для отработки ударов. Есть скакалки и ещё кое какой хлам.
Мне кажется, если я здесь пробуду слишком долго, у меня разболится голова: запах достаточно неприятный, а вентиляции как будто бы и нет. Хотя здесь же сухо — значит, должна быть.
Не знаю, сколько времени прошло — не слишком много. Замок с противным скрипом проворачивается, и в комнату входит невысокий седовласый мужчина лет пятидесяти, может, чуть старше. Подняв руку, он скорее ударяет по откосу двери, после чего комнату заливает яркий свет. Это действительно кладовая, совершенно небольшая, и лампочки Ильича вполне достаточно, чтобы её освещать.
В руках у мужчины медицинский чемоданчик. Он подходит к какой‑то тумбе, ставит его на неё, открывает. Мужчина ничего не говорит, а я и не спрашиваю. Просто понимаю, что бесполезно, и всё. Достаточно было уловить его тяжёлый взгляд: он знает, знает, что я виновата, а значит, не на моей стороне.
Движения быстрые, чёткие. Буквально за пару минут он обработал мне ссадину на губе, поставил укол в плечо. Я испуганно на него посмотрела, и он тогда коротко пояснил: «Обезбол». Только непонятно почему в плечо, у меня же губа разбита?
Потом он как будто бы хотел сам намазать мне губу мазью, но передумал, швырнул на пыльный мат, лежащий на полу, небольшой тюбик и, сказав: «Сама намажешь», — вышел за дверь.
Сейчас я могла бы осмотреть комнату более детально, но, наверное, лучше бы я оставалась в полумраке — не видела бы эту многовековую пыль… А впрочем, как бы меня это утешило?
В самом углу комнаты я нахожу ветошь. Разумеется, здесь нет воды, ни раковины, ни чего-то ещё — поэтому сухой тканью я стряхиваю пыль с мата, отряхиваю руки и усаживаюсь на очищенную поверхность.
Я понимаю, что должна вспомнить, о чём именно говорили мужчины, пока я там рыдала, глотала сопли. Хоть убей, не помню. А я ведь точно слышала.
Проходит ещё какое‑то время, прежде чем я перестаю ломать себе голову и просто признаюсь: моя психика сама блокирует воспоминания. Мне не нужно вспоминать, о чём говорили, наверное, чтобы не свихнуться.
Раз, два, три, четыре. Насечки на стене обрываются, и идут чёрточки: раз, два, три, четыре, пять. Голова немного кружится, а ещё подташнивает. Подозреваю, что это из‑за неприятного запаха старой резины, который я почувствовала, войдя сюда. Сейчас, конечно, обоняние привыкло, и кажется, что в комнате совсем ничем не пахнет, — но это же не так.
Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре, пять…