Вообще, они ко мне стали относиться чуть ли не с пиететом и видно было, что сдерживались от того, чтобы не сложить руки перед грудью или не взять меня за руку. Слышал я, как они говорили, что от меня тепло идёт. Я всегда подслушиваю у дверей перед тем, как войти. И к дверям стараюсь подходить тихонько. Не подкрадываюсь, нет. Просто тихо подхожу. Все половицы скрипучие переложили. Это вам не японский самурайский дом, где чужаков так ловят. У нас чужие не ходят.

Вот с показа того, что сделано в нашем доме, мы и начали осмотр хозяйства. Я достал смету и по пунктам дал отцу отчёт: что сделано, в какую цену обошлось и сколько потрачено человеко-часов.

— Чего-чего потрачено? — спросил отец.

— Человеко-часов, — сказал я. — Засекал время на часах.

— На каких часах? — удивился отец. — Нет у нас часов.

— На солнечных. Я покажу тебе.

— Да, кто тебе вообще про часы сказал? — в изумлении воскликнул отец.

— Поп Василий рассказывал. Я к нему на учёбу ездил.

— Ездил? Почему ездил? А теперь?

— Теперь не езжу. Теперь монах с Успенского монастыря меня учит. Он тоже про солнечные часы знает. С ним и смастерили. Да, там и мастерить то ничего не надо. Вбил в колоду палку и размерил круг на двадцать четыре части, вот и часы.

— Ты и цифирь знаешь⁈ — поразился отец.

— До сотни, — горделиво произнёс я. — И писать могу цифры. И греческому счёту учусь. По псалтири.

— Греческому счёту? — снова удивился отец. — А ну ка! Веди на Глаголь?

— Э-э-э… Жизнь!

Я с трудом запоминал таблицу умножения записанную русским алфавитом. Греческие цифры тоже были буквами, а арабских монах не знал. Вот я и страдал.

— Так ты и буквицы знаешь⁈ — удивлению отца не было предела.

— Знаю, — вздохнул я. — Но плохо.

Очень трудно мне давалась русская грамота.

Так мы спустились во двор и тоже обошли его по кругу, заглядывая то в плотницкую, то в кузню, то в амбары, то в овин, то в цех переработки рыбы. Это теперь и не цех был, а цеха: разделочный, посольный, вяления, копчения. Появился у нас и огромный холодильник, то есть — ледник, — выкопанная в земле трехметровой глубины и почти сто метровой длинны яма, укрытая нескольким накатами брёвен переложенных мхом. Я столько жизней отдал рыбной промышленности и хозяйству, что грех было не использовать свои знания. Эта яма делилась на четыре помещения, разделённых перегородками и имевших свои входы-выходы. И температура в них была разная.

Отец сильно похудел за время болезни и мы усадили его на мою Красаву, которая мной почти не эксплуатировалась и сильно своей ноше удивилась, но посмотрела мне в глаза и с участью смирилась. На ней я катал своих младших братьев, а сам уже год ездил на «нормальном» жеребце русской низкорослой породы, которая по высоте мало отличалась от пони, но имела достаточно мышечной массы и мощный костяк, чтобы носить не очень «влатанного» воина.