Жизнь строителя была проще, грубее, приземлённей. Я месил бетон лопатой в корыте, таскал кирпичи в ящиках, строил панельные дома на окраине города, который разрастался, как гриб. Руки в мозолях, застарелых, грубых, спина ноет после двенадцатичасовой смены, тянет так, что разогнуться больно, но есть водка по вечерам в рабочем бараке, есть анекдоты товарищей — грязные, смешные, повторяющиеся, есть удовлетворение от того, что дом растёт, этаж за этажом, что ты своими руками создаёшь что-то настоящее, материальное. Я знал, как класть кирпич правильно, под уровень, с перевязкой швов, чтобы стена стояла века, чтобы не треснула, не поползла, знал, как мухлевать, когда прораб отворачивался, как экономить раствор, как делать работу быстро, но не слишком качественно, чтобы уложиться в план. Знал цену каждой копейки, потому что семью кормить надо — жену Верку и троих пацанов, вечно голодных, вечно в драных штанах.

Старатель. Я стоял по пояс в ледяной воде горной речки, промывал породу в деревянном лотке, совершая монотонные, отточенные движения. Пальцы онемели, давно потеряли чувствительность, одежда насквозь мокрая, прилипла к телу, комары жрут безжалостно — лицо, шею, руки, — оставляют багровые волдыри. Тайга вокруг — глухая, первобытная, бесконечная, равнодушная к человеческим страданиям и надеждам. Неделями никого, кроме напарника-якута, немногословного и угрюмого, только шум воды да крик птиц, да вой волков по ночам. И вдруг — блеск в лотке. Золото. Крупинки, песчинки драгоценного металла, сверкающие в мутной воде. Сердце колотится, кровь стучит в висках. Это богатство, это свобода, это билет в другую жизнь, это возможность вернуться домой, в Рязань, к матери, купить дом, зажить по-человечески. Но золото кончается, жила истощается, приходится идти дальше, искать новое место, новую жилу, углубляться в тайгу, рискуя не вернуться.

Потом был моряк. Палуба качается под ногами, доски скрипят, солёный ветер хлещет в лицо, обжигает кожу, паруса надуты, как брюхо беременной женщины, и судно режет волны, направляясь к горизонту, к краю света. Я знал каждый узел — беседочный, восьмёрку, выбленочный, штык, — мог завязать их с закрытыми глазами, в темноте, в шторм. Знал каждую снасть, каждый блок, каждую мачту. Знал, как читать звёзды, как ориентироваться по созвездиям, как предсказывать шторм по цвету неба, по поведению птиц, по особому запаху моря. Знал вкус рома — жгучий, обжигающий горло, — и песни портовых кабаков в каждом порте старой доброй Англии, похабные и грустные одновременно. Знал страх, когда волны вздымаются выше мачт, когда море превращается в кипящий котёл, и кажется, что оно хочет проглотить тебя целиком, размолоть в щепки вместе с судном.