Я висел в пустоте, лишённый плоти, лишённый веса, лишённый даже самого элементарного понимания того, где кончается моё сознание и начинается окружающее пространство. Границы растворились полностью — не осталось ни оболочки, ни формы, ни хотя бы призрачного ощущения собственных контуров. Я был мыслью, подвешенной в бездне, каплей осознания в океане небытия.
Передо мной парило существо невообразимое, запредельное — оно состояло из множества крыльев, наслаивающихся друг на друга в немыслимой, головокружительной геометрии, складывающихся в узоры и фрактальные спирали, которые человеческий разум не способен охватить целиком, не рискуя рассыпаться на части. Каждое перо переливалось цветами, для которых в человеческом языке нет названий, оттенками, существующими за пределами видимого спектра.
Крылья двигались, но не так, как двигаются земные крылья — они складывались сами в себя, выворачивались наизнанку, занимали пространство измерений, о которых я даже не подозревал. Сотни глаз усеивали эти крылья — не просто глаз, а глаз живых, немигающих, пронизывающих, каждый из которых видел меня под своим углом, в своём измерении. Они взирали на мою душу с абсолютным знанием, проникая в самые тайные, скрытые уголки моего существа, туда, куда я сам боялся заглянуть даже в самых страшных кошмарах, туда, где прятались вещи, которые я старательно забывал всю свою жизнь.
Физических чувств не существовало — совсем. Тело словно растворилось в этой бездне, испарилось, будто его никогда и не было, будто все эти годы земного существования были иллюзией, морокм, дымом. Но я с кристальной, пугающей ясностью понимал — нет, не понимал, а знал на каком-то более глубоком, интуитивном уровне, — что это существо сейчас просматривает и взвешивает всю мою жизнь посекундно, с абсолютной точностью, перебирая каждый мой поступок, каждую мысль, каждое слово, даже те, что я сказал в пустоту, думая, что никто не услышит.
Оно копалось в моих воспоминаниях, как археолог в древних слоях земли, методично, неторопливо, извлекая на свет то, что я давно похоронил под завалами оправданий и самообмана. Каждая ложь — даже самая невинная, сказанная из вежливости, — каждое предательство, большое или малое, каждый момент трусости и малодушия, когда я отворачивался, когда молчал, когда делал вид, что не вижу, — всё это лежало передо мной обнажённым, беззащитным, жалким в своей неприкрытой подлости.
Существо что-то для себя решало. Я чувствовал это решение как приближающуюся грозу, как громаду туч на горизонте, как неотвратимый приговор, который уже написан, но ещё не озвучен. От этого решения зависело абсолютно всё — моя судьба, моё будущее, сама моя суть, то, чем я стану дальше, если вообще стану чем-то. Я хотел закричать, спросить, умолять, торговаться, обещать что угодно, но у меня не было рта, не было голоса, не было ничего, кроме голого, трепещущего, почти животного страха, который заполнял всё моё бестелесное существование.