Под конец смены спина все-таки дала о себе знать острыми болями и это несмотря на мой юный-нежный возраст. Нет, долго тут не протяну.

Познакомился с напарником, который попросил его звать дядькой Толей. Нос у него, конечно, разноцветный, но с преобладанием синего. Лицо в морщинах, волосы коротко стриженые под горшок и давно немытые. Кажется, меня по жизни будут окружать дурачки или алкаши.

Вечером он взял пивка и свалил первый, даже не прощаясь. Пакет весело звенел, а мужичок чуть не подпрыгивал как в старых мюзиклах. Вот интересно, почему же работники здесь так часто напиваются? В чем же причина, а?

Я взял колбасой. Зарплату выдавала девчушка — веселушка, которую я и не запомнил как зовут. Такая дородная девушка, рубенсовские формы и оглушительный смех.

— Ну что завтра-то придёшь? — подмигнула она, пряча товар в дешевый пакет.

— Поглядим, — сказал я, — скорее всего да. Если не выгонят.

— Не выгонят, — вздохнула она и добавила, — ты приходи. Работа ведь не тяжёлая. Привыкнешь. Тут бывает полдня куришь, потому что доставки нет. Потом за час разгрузил и опять сидишь, а денежку платить будут. Оформят тебя. Ты не пьющий, хороший. Такие здесь нужны.

Она подала пакет и невзначай дотронулась до моей ладони пальцем.

— А то ведь и поболтать не с кем. Одни алкаши.

Я быстро попрощался, пакет с колбасой и сардельками забрал и домой пошел, пока девушка не начала меня обрабатывать во всю силу своего мощного обаяния.

Живот урчал, но есть колбасу предварительно не нарезав на ломтики не хотелось. В идеале я бы ещё в кипятке подержал. По дороге заскочил за хлебом, поговорил на кассе еще с одной толстушкой-продавщицей (сегодня день такой что-ли) и вскоре доставал нож на кухне. В животе немецкие войска проводили парад, Гитлер произносил речи, толпа нацистов ревела от восторга, а я рукой обтирал с губ подтекающую слюну, так хотелось жрать.

Нарезаю вкуснятину и живот урчит еще громче, так, что злые соседи сверху могут с претензиями по поводу шума прийти. Нож стучит по разделочной доске. Живот подвывает не переставая и я разрываю упаковку с хлебом, раскладываю кубики колбасы вперемешку с кусочками масла на бородинском и живот издает пулеметные очереди. Хватаю первый бутерброд и замираю, прислушиваясь к организму. Да не так сильно он и бурчит. Задерживаю дыхание и опять слушаю — тишина внутри и бурчание за спиной. Оборачиваюсь резко и слышу знакомый озоновый треск. Присматриваюсь к воздуху, который будто сжался в кучку, собрав всю пыль в комок. В одной руке держу бутерброд, а в другой нож. В воздухе проявляется силуэт на четырех лапах. Тень уходит прочь и лапы мягко ступают на линолеум кухни. Тот, кого называли Требухашкой смотрит на меня и виляет хвостом.