Герцог Герардески, сидевший на краю огромной кровати с балдахином, из глубины которой пахло розмарином и чистым льном, с улыбкой наблюдал за ней. Его пальцы всё ещё помнили шелковистость её бедер. На плечи мужчины был небрежно накинут халат из узорчатого пармского шелка, шуршавший при каждом движении, а на губах играла ленивая улыбка хищника, который наконец-то запер в золотую клетку главное сокровище Венеции.
Она знала, о чём он думает. О её красоте и остроумии в этой душной, тонущей в роскоши середине XVII века ходили легенды. В памяти Франчески на миг вспыхнул приторный, липкий запах дешевых духов и хмельного пота — отголосок увеселительного дома, откуда в 1664 году могущественный герцог выкупил её, Франческу да Альба. Он не просто забрал её; к ужасу и брезгливому шепоту местной знати, он тайно обвенчался с ней, сломав сословные догмы ради этих каштановых волос и острого ума. И сейчас, чувствуя эту безграничную власть над самым грозным человеком республики, Франческа опустила серебряную ложку в чашу. Именно для него, для своего мужчины, она создавала это изысканное, тайное блюдо — тягучее, сладкое, с резкой нотой кофе и нежным привкусом сливок, призванное возвращать бурлящую кровь в жилы после их безумных ночей.
На невысоком мраморном столике, покрытом паутиной трещинок и сохранившем утреннюю прохладу камня, перед Франческой стояла белоснежная фарфоровая пиала. Девушка с истинно алхимической сосредоточенностью растирала яичные желтки с сахаром, пока они не превратились в пышную, палево-желтую пену, упруго оседающую на стенках. В эту смесь она капнула густого, как деготь, черного кофе и плеснула сладкого сицилийского вина , чья густая янтарная капля лениво поползла по ободку, отчего по комнате разлился пьянящий аромат муската, обожженного дуба и терпкой винной сладости.
— Что это за колдовство? — хриплым от давешней страсти голосом спросил герцог, чей взгляд неотрывно следил за круговыми движениями её тонких пальцев.
— Это то, что поднимет вас до самых небес, — загадочно подмигнула она , и в уголках её губ спряталась торжествующая улыбка женщины, знающей секреты мужской слабости.
Франческа взяла сухое печенье, пористое и хрупкое, быстро окунула его в чашу с остывшим кофе — так, чтобы оно лишь мгновение впитывало темную влагу, не успев размякнуть, — и выложила на дно хрустального кубка, граненые бока которого сразу поймали блуждающий луч света. Укрыв сверху щедрым слоем воздушного крема, она повторила это священнодействие дважды. Вместо дорогого какао, которое в XVII веке было редкостью и ценилось на вес золота, она слегка припорошила десерт тертым шоколадом , чья темная стружка легла на пену, словно драгоценная пыль.