Он единственный знал, кто виновен в её смерти.
Священник глухо закрыл толстое писание, обратившись к нам:
— Affidiamo l'anima della nostra sorella alla misericordia di Dio.
«Вверяем душу нашей сестры милосердию Божьему».
— Amen, — отозвались люди.
Я не смогла разлепить губы.
— L'eterno riposo donale, o Signore.
«Даруй ей вечный покой, Господи».
— Amen.
— Riposi in pace, — закончил он.
«Да покоится она с миром».
— Amen, — повторили все.
Прошло пару минут, прежде чем толпа начала разбредаться. Кто-то оставался у её могилы, кто-то, казалось, уже совсем забыл о той причине, по которой находился здесь, и вовсю обсуждал завтрашние скачки. Мне не составило труда посмотреть многим прямо в глаза. Странное чувство удовлетворения протекало по венам. Оно ощущалось сладковатым ядом, отравляющим мою душу. Безвозвратно очерняющим её.
Для меня дороги назад больше не было.
Я стала той, кем должна была стать.
— Non riesco a credere che i rapinatori siano stati così crudeli, Валентин, — рыдания сестры Маньйо начали действовать на нервы. Я всмотрелась в мужчину, который пытался поднять её с колен, подхватив под руки. — Avrei dovuto... avrei dovuto almeno salutarla un'ultima volta.
«Не могу поверить, что грабители были настолько жестоки, Валентин. Я должна была... должна была хотя бы попрощаться с ней в последний раз».
В этот раз мне не удалось сдержаться от тихого смешка. Ответ от бывшего мужа Маньйо растворился в его бурчании и моём непонимании русского языка. Лицемеры. Жалкие предатели, возомнившие, что имеют право на вину. Однако я не могла долго злиться на них. Безразличия хватало на то, чтобы утихомирить эмоции пустым смирением. Ведь сейчас я была такой же лицемеркой. Как бы мне ни хотелось кричать правду о её убийце, я продолжала тихо стоять, повинуясь приказу отца.
И всё же... Мне хотелось, чтобы они знали.