– Не знаю.

– Как это? Вы не общаетесь?

Снова тот же безмолвный жест – отрицательное движение головы.

– Что случилось, Оль? – я старался говорить как можно мягче, почти шепотом, боясь спугнуть ее еще больше.

– Мы сильно разошлись во мнениях, – выдавила она из себя невнятное признание чужим, механическим голосом. – Общение более не представлялось возможным.

Я, признаться, впал в ступор. Оля всегда была самым дружелюбным человеком, которого я знал, она души не чаяла в родителях. Что же должно было произойти, чтобы теперь она даже не могла говорить об отце? Теряясь в самых мрачных догадках, я почувствовал, как внутри меня нарастает тревога.

Пока я терзался размышлениями, Оля вдруг резко прикрыла лицо ладонями. Ее плечи затряслись от беззвучного плача. И прежде чем я успел хоть что-то предпринять, она подскочила со стула и, схватив свою сумку, стремительно направилась к выходу, расталкивая посетителей.

Догнать ее удалось уже на улице, в холодном свете фонарей. Осторожно, но крепко поймал ее ледяную руку и заставил обернуться ко мне.

– Прости, Слав... Может, в другой раз. Я правда не могу сейчас говорить, – произносит она дрожащим, срывающимся голосом.

– А я теперь не могу тебя отпустить в таком состоянии, – искренне отвечаю ей, глядя на этот сломленный, треснувший образ некогда самой жизнерадостной девушки, которую я когда-либо знал.

Она еще какое-то время стояла молча. Она не вырывалась, но и не смотрела на меня – ее взгляд был устремлен куда-то сквозь пелену вечернего сумрака, в пустоту. Я чувствовал, как она борется с собой там, за этой стеной молчания. Казалось, она либо лихорадочно ищет слова, чтобы оттолкнуть меня окончательно, либо снова проваливается в пучину своих тревог, из которой я так неосторожно ее вытащил.

Я тоже не решался нарушить эту хрупкую тишину. Я покорно ждал ее решения, застыв рядом. В этом ожидании было что-то до боли знакомое. Именно так я ждал всегда – молча, преданно, на расстоянии вытянутой руки, пока однажды не решил, что для нее я всего лишь третий лишний, тихий наблюдатель ее счастья, которое никогда мне не принадлежало.

Наконец, после долгой паузы, которая показалась мне вечностью, Оля медленно повернула голову. Ее глаза были полны слез, но во взгляде появилось что-то новое – усталая обреченность.

– Слав... отвези меня домой, пожалуйста, – едва слышно прошептала она. Это звучало как признание собственного бессилия. И я понял: сейчас я нужен ей не как собеседник, а просто как тот, кто доставит ее бренную оболочку в безопасное место. И я кивнул, боясь спугнуть этот момент хрупкого доверия.