Трубка под стяжками надулась и потемнела. Кевлар скрипел на каждой ступени тяги, а через полчаса по краю герметика выступила первая розовая капля, повисела и растеклась по меди. Стрелка на стенке шахты переползла середину жёлтого сектора и там встала, а я перестал дышать, пока не убедился, что дальше она не идёт.
Сколько протянет резина при такой тяге? Пассатижами я дотянул две крайние стяжки ещё на щелчок, обжигая пальцы о медь. Больше подтягивать было некуда: замки и так сидели в резине по самые зубья.
— Как там? — спросил Ян в наушнике.
— Потеет. Держит. Тягу не трогай.
Ещё часа четыре я просидел там же, скрючившись у патрубка и то и дело проводя лучом по стыкам.
— Врата через пять минут, — наконец сказал Ян. — Держись за что-нибудь.
Ногами я упёрся в кожух, а ладонь положил прямо на стяжки, хотя удержать их рукой, понятно, не смог бы. Когда корпус дёрнуло, трубка под ладонью вздрогнула и выгнулась. В ушах опять заложило, на секунду мне почудилось, что шипение вернулось. Луч фонаря снова прошёлся по стыкам. По краю герметика выступила розовая роса, но бандаж держал.
— Прошли, — сказал Ян. — Сбрасываю на малый.
Выдохнув, я сполз по кожуху. На следующей маршевой я бы на этот бандаж не поставил и ящика тушёнки, но свою он отработал честно.
Там же я отлежался, пока не перестали трястись руки, а в рубку вернулся, когда врата остались далеко за кормой. Ян молча кивнул мне на стекло, к которому я тут же подался.
Сухой Док II висел впереди бурым каменистым шаром, на ночной стороне которого россыпью горели огни посёлков. Среди этих огней лежал Стапельный, а в нём Вера, которая, наверное, как раз шла со смены. От тоски по ней меня сдавило под рёбрами сильнее, чем от голода.
Чуть в стороне плыла щербатая луна Кузов в кольце ледяной крошки. По привычке я прикинул, сколько обшивки обдерёт эта крошка, если сунуться туда на нашем корыте. Ближе к нам на орбите сверкали стапели верфей, на фермах которых даже отсюда различались синие точки сварки. Сварщики там зарабатывали нормальные деньги и спали по ночам.
А над всем этим, заслоняя полнеба, раскинулась туча металлолома, которую здесь звали Отстойником. В ней сбились сотни мёртвых раскуроченных корпусов, сцепленных тросами и облепленных приваренными кессонами. Среди них я с ходу узнал рудовоз без кормы и конвойник нашего класса, только постарше. От вида этой пары меня передёрнуло: точно так же, без кормы, висел сейчас в Глушилке и «Угрюмый».
Под щелчки тумблеров у Яна экраны активных сканеров погасли один за другим. Теперь «Костыль» не светил никому, зато и сам видел только то, что попадало в стекло.