Правда оказалась иной.

Когда-то так и было. Лет двести назад окошко, возможно, располагалось над дорогой. Теперь дом врос в землю, и из окон цоколя была видна только бетонная стена подпорной стены. Наверное, подвал затапливает, когда сильные дожди.

Домик был двухэтажным, если не считать цоколь, длинным и ветхим. Когда-то тут жили не богачи, как в дома Рассадиной, а простые горожане. Это сказывалось и на корявости лестницы, и на тесноте, и на высоте потолков. Возможно, тут располагался тот самый доходный дом, где до революции ютились бездомные работяги.

Рискуя поскользнуться на лестнице с низкими ступенями, отполированными сотнями ног, Наташа спустилась в цоколь, где на синей краске стен угадывались колонии белесой плесени, валялось мышиное дерьмо.

И три двери, ветхие, в напластованиях краски. Наташа постучала в дверь с номером 3. Лязгнула щеколда. Валерун проговорил, имитируя кавказский акцент:

— Заходы, дорогой, гостем будешь, да?

Из квартиры потянуло сигаретами. Переступив порог, Наташа огляделась: в одной комнате находились и спальня, и кухня. Тюфяк на полу и диван, убитый, как у Пашки в подвале, колченогий древний комод, весь в дырочках, проеденных шашелем, ржавая электроплита, уродский старый стол.

Окно почти не пропускало свет, потому горела лампочка… Господи! Люстра вся черная от плесени, стены тоже в плесени, воняет сыростью.

Пьеса Горького «На дне».

Однако впечатления Наташа оставила при себе — они могли подтолкнуть Антона к осознанию, что он не просто в подвале, а на дне жизни.Вспомнив, с каким настроением сюда летела, Наташа улыбнулась и поставила на стол пакет с пирожками, купленными по дороге у проверенной пирожочницы.

— Мальчики, это вам. С капустой, картошкой и яйцом. С котиками не покупала.

Валерун потер руки и накинулся на пирожки, говоря:

— Съешь пять пирожков — собери котенка.

Антон накрыл одну и вторую руку полотенцами, так же, обеими руками, стиснул пирожок и принялся есть. Бедный! Как же он в туалет ходит?

«Надо бы им чего-то домашнего приготовить, — подумала Наташа. — А то сидят бедолаги на пельменях».

Когда мужчины насытились, Наташа обратилась к Антону:

— Я вспомнила, что ты песни пишешь. А есть записи?

— Чего это ты? — буркнул он. — Было по фиг и вдруг стало интересно?

— Не было по фиг, — чтобы расположить его к себе, Наташа принялась излучать нежность. — Забот много, потому откладывала, все думала, завтра попрошу тебя и послушаю. Ну и просто боялась, что будет плохо, а мне придется хвалить. Потом вдруг оп — и ты пропал. Я подумала, что никогда не услышу твоих песен. Не голос — а именно того, что создает твоя душа. И так больно стало…