— У вас нет допуска, господин Волков, — сказала она, делая шаг вперед, чтобы преградить ему путь к стеллажам. Она была на голову ниже, но спину держала прямо, как натянутая струна. — Даже у ректора нет права забирать оригиналы без письменного заявления за три дня.

Александр остановился в шаге от неё. Теперь она могла разглядеть детали: легкую усталость в уголках его глаз, которую он тщательно прятал, и напряженную линию челюсти. Он не просто так сюда пришел. Ему это было нужно. Прямо сейчас.

— Ты новенькая, — констатировал он, и в его тоне не было вопроса.

— София, — поправила она, вскинув подбородок. — И я не «новенькая», я старший помощник архивариуса на вечернюю смену. И моя работа — не пускать таких, как вы, даже если вы думаете, что мир вращается вокруг вашего банковского счета.

В повисшей тишине её слова прозвучали как пощечина. Обычно люди либо лебезили перед ним, либо впадали в ступор. София же смотрела на него с холодным, почти профессиональным раздражением.

Уголок губ Александра дернулся. Не в улыбке. В чем-то более темном и опасном.

— Ты думаешь, правила написаны для меня, София? — он сделал еще один шаг, вторгаясь в её личное пространство. От него пахло морозом и сандалом. София вцепилась в каталог так сильно, что побелели костяшки.

— Правила написаны для всех, кто не хочет быть вышвырнутым отсюда охраной, — парировала она, не отводя взгляда. Её глаза, цвета темного меда, вспыхнули вызовом. — А теперь, пожалуйста, покиньте помещение. Или мне вызвать службу безопасности?

Александр медленно опустил взгляд на её руки. Он заметил обветренную кожу, дешевую ткань её свитера, потертые ботинки, которые она, вероятно, пыталась скрыть за ножкой стола. В его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — не презрение, а скорее острое, хищное любопытство.

Он знал, что может раздавить её одним звонком. Но почему-то эта мысль сейчас не приносила удовлетворения.

— Дело № 409, — повторил он, и его голос стал тише, интимнее, заставляя мурашки пробежать по её коже. — Ты отдашь его мне сейчас. Или я вернусь завтра. И послезавтра. И каждый день, пока ты не поймешь, что твоя принципиальность стоит слишком дорого для девочки, которая считает копейки на проезд.

София почувствовала, как внутри закипает ярость. Он ударил ниже пояса. Он увидел её бедность и решил использовать её как рычаг.

— Вы ошибаетесь, господин Волков, — прошептала она, и в её голосе зазвенел лед. — Моя принципиальность — это единственное, что у меня есть, и оно не продается. Даже вам. Двери там.

Она указала на выход, и её палец едва заметно дрожал от напряжения.