Теперь — Ульф, вот это тёмная лошадка, как он проявит себя. Даже если будет сносно бить по указке, но при этом совершенно не понимать процесс, работа превратится в сплошное мучение. Оставалось только уповать на то, что парень из тех людей, что говорят мало, но когда доходит до работы, погружаются с головой и быстро схватывают. В общем, с ним пока полная неопределённость.

Плюс к этому — я обещал платить медяками и тут всё сложнее. С одной стороны, можно ограничиться только кормёжкой, как это делал Гуннар со мной, но, с другой стороны, из прошлой жизни твёрдо знал — чем довольнее сотрудник, тем лучше тот работает. Мотивация — звучит просто, но крайне эффективно.

Хорошо прикинув, решил дополнительно к еде платить медью. Брику, как младшему помощнику — две медные монеты в день. Ульфу, если возьму на роль молотобойца — три медные монеты. График — шесть дней работы, седьмой (рыночный) — выходной. Кстати говоря, насколько я помнил по воспоминаниям Кая, в оплоте рыночный день был не в воскресенье, а в субботу, но тут всё припоминалось как-то очень смутно — нужно уточнить.

Снова взялся за мелок, выводя на дощечке расчёты:

«Так, в месяце примерно четыре недели. Рабочих дней в неделе — шесть. Итого — двадцать четыре рабочих дня в месяц».

Начертил две колонки.

«Брик: 2 монеты/день × 24 дня = 48 медных монет в месяц».

«Ульф: 3 монеты/день × 24 дня = 72 медные монеты в месяц».

«Итого: 120 в месяц».

Сто двадцать медяков только на зарплату. Плюс еда, уголь и руда. Расходы вырисовывались внушительные, и чтобы окупалось, придётся работать не просто много, а эффективно. Кузня превращалась в настоящее предприятие, и теперь я был за него в ответе. С другой стороны понимал, если выстроить грамотно — можно и зарабатывать неплохо. В конце концов, за заточку всего двух клинков в шахтерском лагере я заработал бы столько, чтобы оплатить их зарплату на месяц, а потратил бы на это меньше дня.

Закончив с предварительными расчётами, набрал ещё воды из колодца и, напившись, отправился в кровать. На ней, уютно раскинувшись, лежала волчья шкура. Разделся, забрался под неё и просто лежал, наслаждаясь теплом и гулом новых планов в голове. Все впечатления этих дней прокручивались в голове, как карусель. Незаметно глаза закрылись, и я провалился в спокойный сон.

Разлепил веки, когда было ещё темно. Первое, что услышал — петуха, тот не пел свою утреннюю песню, а орал, будто старался разорвать на части предрассветную тишину.

Очаг погас, комната была погружена во мрак, и лишь сквозь мутный пузырь окна угадывались серые очертания подступающего дня.