– Это, что ли, наша помещица Домнина? – догадался Рыжков. – Получается, эту версию тоже можно отмести.
– Определённо, – согласился подполковник и, когда пролётка аккуратно проследовала вдоль длинной вереницы открытых повозок, экипажей, бричек и дрожек, приказал вознице притормозить и спросил у какой-то раскрасневшейся, приготовившейся опрокинуть очередную рюмку женщины: – Кто женится-то?
– Ну как же, – ответила та крикливо и чуть с хрипотцой, – Нона Евстигнеевна Домнова замуж за Михаила Цывина выходит.
– Это не тот ли Цывин, что в городском присутствии коллежским регистратором служит?
– Он самый, господин хороший, – подтвердила женщина, крякнув перекрестила рюмку и влила в себя прозрачную жидкость.
– А я-то думаю, знаком мне жених, – улыбнулся Журбин. – Пересекался с ним. Кристальной глупости человечишко.
– А я всегда и говорила, что он дурак, да и теперь от своих слов не отступлюсь, – слегка заплетающимся языком подтвердила собеседница.
– Трогай! – приказал начальник первого отделения.
Пролётка наконец покинула площадь, потому ротмистр не успел досмотреть, смогли ли отловить Цывина двое дюжих свидетелей, посланных помещицей властным жестом.
– И их осталось двое, – пошутил Рыжков.
– А на деле-то – ни одного. – подтвердил Юрий Сергеевич.
– Видимо, наша версия с телеграммами не состоятельна, – произнёс ротмистр усталым голосом.
– Увы.
– Итого шесть нераскрытых дел за пять дней, – упавшим голосом пожаловался Антон Владимирович. – И все пять в явном виде – дело рук колдуна.
– Думаю, это нужно обсудить в спокойной обстановке, – предложил Журбин.
– Возвращаемся в управу? Тогда я с вашего позволения немного прикорну.
– А не отдохнуть ли Вам, ротмистр?
– Это не усталость, а чародейское истощение. Часов шесть, а лучше – восемь, у монастырского источника, и всё как рукой снимет.
– Может, тогда к монастырю?
– Правда Ваша, – согласился кудесник. – Егоров!
– Да, Ваше Благородие?
– Кони на тебе, а меня, если что, до завтра нет…
Пролётка остановилась у ворот монастыря, и Рыжков, уже не скрывая осторожной неровной походки, скрылся внутри.
– Почтеннейшая публика! Дамы и господа! – вышел на сцену блистательный синьор Чезаре Труффаторо, наряженный в облепляющий его стройную фигуру жутко неудобный смокинг. – Перед тем как начать одно из последних представлений в этом прекрасном городке, разрешите поблагодарить тех, кто пришёл насладиться нашим искусством впервые, и вновь сердечно поприветствовать уже видевших постановки моей талантливейшей труппы! – Антрепренёр загадочно улыбнулся в зрительный зал и подмигнул какой-то даме, отчего та сперва зарделась, а после украдкой покосилась на сидящего с постным лицом мужа: не заметил ли тот, кому предназначалась улыбка.