Автор: Наталья Царева
– Бабушка, расскажи, как ты домового видела, – попросила Гуда.
Бабушка, которая приходилась Гуде вовсе не бабушкой, тихо хмыкнула. Со странной, но гостеприимной старушкой девочка познакомилась всего-то месяц назад. Та предложила называть ее просто фрау Лиза, но Гуде, чьи родные бабушки умерли до ее рождения, нравилось обращаться к ней так, по-родственному. В свои десять лет Гуда, разумеется, прекрасно понимала, кто имеет отношение к ее семье, а кто нет, но обращаясь так, запроста, к чудаковатой пожилой женщине она испытывала приятное щекотное чувство, словно кто-то по загривку гладит.
К тому же у старушки имелся большой запас сморщенных и местами покоцанных, но все же очень сладких яблок и груш. И вообще у нее были запасы – такие, что даже от природы жадноватую, склонную к накопительству Гуду они удивляли.
Тем не менее девочка поразительно быстро привыкла к захламленнной, заставленной коробками и чемоданами квартире хозяйки. Ей даже нравилось быть окруженной таким количеством старых, почтенных вещей, они давали ощущение безопасности, будто укрывали тяжелым ватным одеялом. Гуда не тосковала по пространству, на ее взгляд, пространства достаточно было и на улице, куда ее в в принципе никогда особенно не влекло. Гуда была настоящей домоседкой, и это качество тоже, наверное, было тем, что быстро сблизило ее с фрау Лизой.
Да, были они чем-то похожи.
– Видела-то не то чтобы видела... Знак его только. А вот матушка моя и видела, и чувствовала...
– Расскажи, бабушка.
– Мы тогда после смерти отца в деревню переехали. С городской квартиры согнали, платить нечем стало. Матушка надеялась, в деревне легче будет, все же огород, свое хозяйство... Да и жили у нее там тетки, она на их помощь рассчитывала, старых дев. Только незамужним теткам моя мать с детьми была совсем не нужна, шумно больно, хлопотно. То одно надо, то другое, суета... Вот и пришлось ей снять домик – старый, деревянный... Какая там пыль, грязь была, даже вспоминать не хочу, – фрау Лиза рассказывает, словно не замечая, что ее собственное жилище уже давно нельзя назвать образцом порядка и чистоты. – Хозяин умер лет за пять перед тем, как мы вселились, наследство какой-то племяннице перешло, да оно ей и не нужно было, домом она не занималась и приводить в пристойный вид его не собиралась. Но нам обрадовалась, еще бы, какая-то денежка. А нам жить надо где-то было, с тетками не заладилось. Матушка в контору счетоводом пошла, я дома с братишками... Но это уж потом было, а в первую ночь уложила она нас, детей, на печку, а сама на старый диван легла. Да не знала, что хозяин на том диване и умер. И вот, заснула, уставшая да расстроенная, от всех этих дрязг семейных, сном забылась, только сон неспокойный. Все будто по дому кто-то ходит, голоса какие-то слышит, и мужской, и женский, будто баба какая-то прибираться зовет да ругается, что грязно больно. А потом, в три часа ночи, просыпается от того, что будто за руку, левую, ее кто-то с дивана тащит – вон, вот отсюда, да со злостью такой... Очнулась матушка, испугалась, перекрестилась. Сердце колотится, кажется, сейчас выпрыгнет, страх такой напал, точно смерть пришла. И мнится, словно это мужик ее какой-то незнакомый с того дивана стаскивал – злой, сердитый мужик с бородой... Взмолилась тогда матушка, к своему обидчику обратилась: «Прости ты нас, если чем оскорбили, только некуда нам с детьми идти, не гони несчастную вдову, тетки жить не дадут, так хоть ты уступи, будь поласковее...» Смекнула уже, что это хозяин может быть... Хозяин покойный, дух его, а может, и не он, домовой. Известно ведь, что иногда дух покойника домовым становится. Старики знали это, почему и хоронили в прежние времена сродников, младенцев мертворожденных, а то и взрослых под порогом – чтобы духи их защищали родное гнездо, гнали чужаков прочь... Мать-то сама была деревенская, ей про то все известно было...