— Какой же он извращенец, — пробормотал я, чувствуя, как желчь подступает к горлу.

У дальней стены обнаружился необычный старинный шкафчик, покрытый резьбой. Взломав его трясущимися руками, нашел внутри коробку с серьгами, ожерельями, кольцами и брелоками для телефонов. Некоторые украшения были все еще испачканы бурыми пятнами.

Все эти вещи я видел в материалах дела — они принадлежали жертвам, но не были найдены на местах преступлений. Полиция предполагала, что убийца забрал их как трофеи. Я провел пальцем в перчатке по одному из колец — простенькому, явно недорогому, но для кого-то очень ценному. По крайней мере, в этом полиция оказалась права… Я изо всех сил старался сохранять отстраненность, но получалось так себе.

Рядом с «трофеями» лежала портативная видеокамера и около десятка карт памяти, аккуратно рассортированных по датам. В камере уже стояла карта и был полный заряд. Видимо, Владимир Андреевич смотрел записи незадолго до смерти. От этой мысли по спине пробежал холодок.

Я дрожащими пальцами включил воспроизведение на встроенном экране. Из динамика раздались душераздирающие крики, от которых волосы встали дыбом. Поспешно убавил звук до минимума, озираясь на дверь — казалось, эти крики могли разбудить весь дом.

Но даже без звука содержимое записей потрясло меня до глубины души. Из обрывков диалогов становилось ясно: Владимир Андреевич убивал без причины, просто ради удовольствия от мучений невинных людей. На его лице, мелькавшем в кадре, читалось извращенное наслаждение.

— Точно псих… — прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Выключил камеру трясущимися руками. Внутри все кипело от ярости и отвращения. Хотя мой альтер эго в симуляциях тоже совершал ужасные поступки, он всегда действовал с конкретной целью, например, ради денег. И, даже если убивал, то быстро, без пыток, без садистского упоения чужой болью.

Владимир Андреевич же наслаждался процессом. Он был настоящим психопатом, получавшим удовольствие от страданий других. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони даже через перчатки.

Продолжая осмотр, заметил фотографию на двери самой дальней комнаты. Сердце пропустило удар — на ней была Юля Тихомирова. Ее детское лицо смотрело прямо в камеру, и от этого взгляда у меня перехватило дыхание.

Я толкнул дверь, которая открылась с тихим зловещим скрипом. Все стены были увешаны фотографиями Юли. Но, в отличие от жутких снимков других жертв, здесь Юля просто выглядела грустной, потерянной, словно птица с подрезанными крыльями. В ее глазах больше не было той детской радости, которую я помнил. Очевидно, все снимки были сделаны тайком после смерти ее родителей.