Слева от моей норы обитает какой-то дед разит от которого так, что толстяк сплюнул, поморщился и прошел мимо. Затем остановился рядом со мной, протянул руку.

— Гони еду.

— Нас и так двое, мистер, — попытался я урезонить обжору. Благо знания английского хватает, шеф заставлял учить, чтобы мы могли объяснится с иностранным клиентом в случае чего. — Побойтесь Бога.

— Давай быстрее, не зли меня.

Вот урод! И я точно знаю, если показать слабину потом будет только хуже. Да и не зря же я восемь лет, два раза в неделю, по пятнадцать минут молотил грушу в зале. Даже несколько раз участвовал в спарринге, правда мне всегда доставалось от сослуживцев, ну не создан я для кулачного боя, что поделать. Но в нос дать всё-равно могу, тем более жирдяй должен быть неповоротлив.

Нет, я не обольщаюсь — в драке всегда решает масса, а тут я однозначно проигрываю. Этот мордоворот меня конечно же уложит, но по губастому хавальнику пару раз получит. И возможно в следующий раз передумает связываться. Что вокруг жертв поспокойнее мало?

Я пружинисто выкатился из норы, встал в стойку выставив кулаки.

— Ну давай, жиртрест, попробуй.

И эта туша внезапно ломанулась вперёд как сумоист бросающийся в атаку. И с неотвратимостью железнодорожного состава. Я резко выбросил кулак навстречу, даже кажется попал по мясистому подбородку, а потом меня просто смело и впечатало в стену.

Очнулся я на полу — в голове гудит, из носа капает кровь. Мелкая вопит и рвётся ко мне. Толстяк легко оттолкнул её внутрь норы, взял меня за волосы, приподнял голову и, спасибо хоть шёпотом, сказал:

— В следующий раз просто сяду на твою дочь, — и противно заржал, больной ублюдок.

Реально больной. Вот как-то не укладывается в моей наивно-глупой голове, что люди способные запросто причинить вред ребёнку — здоровы психически. Отлупить хворостиной или ремнём за шалости — ещё куда не шло, но угрожать расправой? И ведь по глазам толстяка вижу, что не врёт.

В одиночку я бы бился до последнего, но в спину мне с надеждой смотрели испуганные голубые глазки. Которые без меня точно пропадут. Что оставалось? Придётся до поры ужать клокочущую внутри злобу. Я неуклюже поднялся, шатаясь залез в нору и, стараясь не встретиться с дочерью глазами, отдал упырю пайку. Благо хоть воду он не требовал.

Всё время до следующей кормёжки, глядя как вертится в голодном полусне мелкая, я не сомкнул глаз, мечтая как разрываю жирдяя голыми руками. Но мечты обычно остаются лишь мечтами. Пришлось несколько поостыть, чтобы не натворить глупостей. Если уж действовать, то наверняка.