и остроумными. Действительно, я имел несчастье – во многих отношениях могу смело назвать это несчастием – иногда нанизывать слова довольно красиво, и эта жалкая сноровка даже льстила отчасти моему глупому тщеславию, пока гордость моя не была жестоко наказана: я увидел, что многие придают значение исключительно этим моим словам и совершенно равнодушны к их смыслу. К счастью, следовательно, способность говорить приятным языком, – если она и была у меня когда-нибудь – теперь покидает меня; если я и могу сказать что-либо, то принужден говорить это без всяких прикрас. Да и мысли мои изменились вместе со словами. Как прежде, когда я был моложе, тем небольшим влиянием, каким я пользовался, я был обязан главным образом тому восторгу, с каким мог упиваться красотой облаков физических и цветом их в небе, – так теперь все влияние, какое желал бы удержать за собой, должно быть основано на искренности того усердия, с которым стараюсь соследить форму и красоту облаков иных, того блистающего облака, о котором написано: «Что ваша жизнь? Пар, который покажется ненадолго и потом исчезнет». 98. Я думаю, немного найдется людей, которые бы дожили до средней или поздней поры жизни и никогда не почувствовали бы в минуту кризиса или разочарования всю истину этих горьких слов; которых не охватывало бы внезапной мукой при виде солнечного света, меркнущего на облаке их жизни, сознание того, что облако это легко, как сон, и преходяще, как роса. Но даже и в такие минуты тяжелого удивления мы не всегда разумеем вполне ясно, что этой нашей человеческой жизни присуща не только эфемерность облака, но и его таинственность; что извилины ее окутаны мраком, формы и пути не только причудливы, но призрачны и смутны; что не только пустотою, которую мы не можем уловить, но и мраком, который не может проникнуть, эта облачная наша жизнь оправдывает слова: «Человек в пустом мраке и мятется праздно». 99. И какова бы ни была сила наших страстей и высота нашей гордости, менее всего способны мы понять во всем его значении третье и самое торжественное свойство, которым наша жизнь похожа на небесное облако, – то, что кроме его эфемерности и таинственности она обладает и его могуществом; то, что облако нашей души заключает в себе пламя сильнее молнии и благодать драгоценнее дождя, и что хотя и о злых и о добрых равно скажут когда-нибудь, что «место, которое знало их, уже не знает их более», все же существует громадная разница между теми, чье краткое пребывание в этом месте было так же благословенно, как туманы