Войцеховского я впервые увидел в кабинете Мамонова на Мойке, куда мы приехали со Зворыкиным для окончательного подписания финансовых бумаг. Он стоял у книжного шкафа, худой, высокий, с узким лицом и тёмными глазами, посаженными глубоко, словно вдавленными в череп. Когда Мамонов представил его как «незаменимого помощника в делах историко-географических», Войцеховский поклонился учтиво, но я заметил, как взгляд его скользнул по мне оценивающе и холодно.
— Казимир Станиславович имеет обширные познания в области древних культур, — сообщил Мамонов, потирая пухлые руки. — Он обнаружил в архивах Краковского университета любопытнейшие документы, касающиеся южного континента. Любопытнейшие!
— Какого рода документы? — спросил Зворыкин настороженно.
— Позвольте мне самому рассказать при случае, — ответил Войцеховский.
Голос у него оказался мягкий, с лёгким шелестящим акцентом, и в нём слышалась привычка к тому, чтобы его не перебивали.
— Пока скажу лишь, что речь идёт о записях арабского путешественника тринадцатого века Аль-Хазреда, которые попали в Краков вместе с трофеями крестовых походов и пролежали нетронутыми более пятисот лет.
Зворыкин фыркнул. Он терпеть не мог любое упоминание мистицизма в связи с наукой. Войцеховский посмотрел на него с той же снисходительностью, какую я потом не раз замечал в его взгляде, и больше ничего не добавил.
Позднее, уже на улице, Зворыкин ворчал, застёгивая шубу:
— Шарлатан. Типичный теософский шарлатан. Аль-Хазред, подумать только. Арабский путешественник тринадцатого века, который якобы знал об Антарктиде. Чушь и мракобесие.
— Так откажите Мамонову, — предложил я.
Профессор посмотрел на меня поверх очков.
— Тридцать тысяч рублей, Николай Андреевич. Тридцать тысяч. За эти деньги я готов терпеть на борту хоть самого дьявола.
Он усмехнулся, и я тоже усмехнулся, и мы пошли к извозчику, и ноябрьский ветер с Невы трепал полы наших шуб.
Всего нас собралось четырнадцать человек. Помимо меня, Зворыкина и Войцеховского, я назову тех, кого считаю необходимым упомянуть. Сергей Петрович Вершинин, мой ассистент, двадцати шести лет, выпускник университета, человек живого нрава и заразительного смеха. Штурман Фёдор Карлович Нейман, остзейский немец, молчаливый и точный, как хронометр. Судовой врач Аркадий Семёнович Лещинский, грузный, добродушный. Боцман Тихон Егорович Дымов, из поморов, знавший море так, как иной знает собственную ладонь. Матросов набирали опытных, ходивших в северные воды.
Корабль наш назывался «Заря Полудня». Это был паровой барк водоизмещением в восемьсот тонн, приобретённый у норвежской компании и переоснащённый в Кронштадте. Крепкое судно с усиленным корпусом для плавания во льдах.