бы вы его тогда не спасли, он бы допроса не дождался — загнулся бы от шока. А так — почти
всё удалось ликвидировать вовремя.
— Почти? — это слово царапает мне горло, как наждачная бумага.
Майор становится серьёзным. Он вертит в руках фуражку, рассматривая кокарду.
— На разминировании четвёртой генерала и зацепило. Он сам полез, времени не было сапёров
ждать. Взрыв был направленный, его приложило крепко — осколки, контузия. Но Воронов через
три дня из госпиталя под расписку сбежал. С дыркой в боку и перевязанной головой. Пытался
пятую точку найти, шёл по следам того гада…
— И нашёл? — почти не слышу своего голоса.
— Не успел. Она уже взорвалась. Хорошо хоть, в старом заброшенном сарае, в стороне от троп.
Жертв не было, только сарай в щепки. Но Даниил Викторович до сих пор себе простить не может,
что ту, четвёртую, нечисто взял и потерял время.
Ковальчук встаёт, надевает фуражку и кивает мне.
— Ладно, пойду я. Главное, что живой. Спасибо ещё раз, доктор. За парня того. Хоть он и
мразь, но жизни спасены.
Он уходит, и дверь закрывается с негромким щелчком. А я остаюсь сидеть, глядя на свои руки.
Те самые руки, которыми я когда-то спасала убийцу.
Пять лет назад я думала, что Воронов бросил меня из пренебрежения к «лишнему балласту», и
считала его чёрствым солдафоном, а он в это время лез на бомбу. А после истекал кровью и
уходил из больницы недолеченным, чтобы спасти людей от взрыва. Пока я обижалась и лелеяла
свою «травму», генерал самоотверженно делал свою работу.
В горле жжёт. Перед глазами всё плывёт, и обжигающая слеза скользит по щеке, капает прямо
на историю болезни пациента из двенадцатой палаты.
Боже мой, Даниил… Что же я наговорила тебе тогда? Про «балласт», про «инфантильность»…
Закрываю лицо руками. Происшедшее видится с другой стороны, и это новое знание жжёт
сильнее, чем любая обида. Я должна вернуться к Воронову. Прямо сейчас. И не с пиццей, а с
чем-то гораздо более важным. С признанием того, что я никогда его не знала. И что я хочу
узнать его по-настоящему.
Воронов
Просыпаюсь от того, что тишина в палате изменилась. Пустая и колючая, она вдруг становится
тёплой, наполненная едва слышным дыханием и запахом, который я узнаю из тысячи. Варя.
Открываю глаза медленно, поскольку тело всё ещё кажется чужим, набитым мокрой ватой, а в
пояснице тупо ноет после моего «рекорда» на тренажёре. Но когда вижу её — сидящую на краешке
кровати, боль отступает. Адреналин, смешанный с какой-то детской, почти забытой нежностью,
бьёт в кровь похлеще любого допинга.
Тот поцелуй... Он до сих пор горит на моих губах. Это не было жестом отчаяния. Для меня это