— Знаешь, я никогда не думала, что буду сидеть на полу в гостиничном номере с самим Матвеем Лазаревым и пить чай, — сказала я, улыбаясь.
Он усмехнулся, и эта усмешка была не привычно-холодной, а какой-то... настоящей.
— А что ты думала?
— Что ты — робот, — честно призналась я. — Или киборг, которому неведомы простые человеческие радости.
— А сейчас?
— Сейчас... — я задумалась, глядя на него. — Сейчас я думаю, что ты гораздо сложнее, чем кажешься, и что за всей этой жесткостью прячется тот, кто очень боится, что его ранят.
Лазарев посмотрел на меня так, словно я застала его врасплох. Его лицо на мгновение потеряло привычное выражение, стало уязвимым.
— Ты слишком проницательная, — сказал он тихо.
— Или ты слишком предсказуемый, когда пытаешься казаться неприступным.
Мы оба замолчали, и в этом молчании было то, что связало нас крепче любых слов. Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах тает лед.
---
— Расскажи мне о своей семье, — попросила я, когда мы перешли на второй чайник.
Матвей помолчал, словно решая, стоит ли открываться, но потом все-таки заговорил.
— Мой отец был музыкантом. Не таким, как я. Он играл в ресторанах, на свадьбах, на корпоративах. Мама работала в школе. Мы жили небогато в маленькой квартире на окраине, но я помню, как отец садился за пианино и играл, а мама подпевала. Тогда мне казалось, что мы — самая счастливая семья на свете.
Он сделал глоток чая, и я заметила, как дрогнула его рука.
— А потом? — спросила я тихо.
— А потом отца не стало. Рак. Быстро, за несколько месяцев. Мне было четырнадцать. Мама осталась одна с двумя детьми на руках. Старший брат уехал в другой город на работу, чтобы помочь, но... — он замолчал, и я увидела, как сжались его кулаки. — Брат погиб. Авария. Мама так и не оправилась, и я понял, что теперь я — единственный мужчина в семье. Я должен защищать, обеспечивать обеспечивать и быть сильным.
— И ты стал им, — прошептала я, чувствуя, как в груди сжимается от сострадания. — Стал сильным. Защитником.
— Стал стеной, — поправил он, и в его голосе послышалась горечь. — За которой никто не может увидеть, что мне тоже бывает больно, страшно или одиноко.
Я протянула руку и коснулась его руки. Это было простое прикосновение, но в нем было столько нежности, что он вздрогнул.
— Я вижу, — искренне ответила я. — Я вижу тебя, Матвей.
---
Он рассказывал мне о своей жизни, о бизнесе, о том, как тяжело было вставать на ноги после смерти отца. Я рассказывала ему о своей семье, о маме и папе, о младшей сестре Соне, о том, как мечтала о сцене с детства и как боялась, что не справлюсь.