В ящике тумбы под телеком нашлось сто семьдесят три рубля: сотня, полтинник, две десятки и трёшка. Я сунул деньги в передний карман джинсов, взял со стола ключи.
Вообще в комнате и на кухне был рабочий беспорядок. Но даже к такому я за годы спартанской жизни не привык. Потом уберу. И с Рыжим поговорю потом, и выясню, за что Климову расколотили морду. Сейчас мне требовалось добраться до дома. Пока я возился с ключом, ещё кинул взгляд на газету. Тридцатое июня. До тридцать первого августа, когда семью убьёт Туман, два месяца. Целых два месяца, мать твою.
Вышел, закрыл дверь на ключ. И сразу почувствовал воздух свободы, будто и не было тридцать четыре года беспросветной жизни, горя, тоски, страдания.
На лестнице с деревянными перилами и окрашенной коричневой краской бочками ступеней повело. Я и представить не мог, что так нахлынут воспоминания. Схватился за перила, постоял, пережидая тошноту, и дальше пошёл медленнее. Наверно, и тошнило от того, что вчера меня колотили, но может и по другим причинам.
Я шёл, держась за перила одной рукой, и ощупывал себя другой. Вчера Климову досталось хорошо. Справа под рёбрами болело при каждом шаге, а один глаз показывал мир через узкую щель. Зато колени гнулись без хруста. Я даже пропустил ступеньку, рассчитывая на привычную тугую ногу, и чуть не навернулся. Новое хозяйство требовало присмотра, но разбираться с ним было некогда.
Вышел из подъезда и осмотрел дом — хрущовка, пятиэтажка. Я, насколько запомнил, спустился с четвёртого.
Во дворе пацан окликнул меня с лавки. Я махнул ему, не поворачиваясь. Пацан кинул вдогонку «Задрот» и обложил матом. Судя по тону, знакомы мы были неплохо.
Шёл мимо гаражей, и на одном из них кривыми белыми буквами было написано: «КЛИМОВ ЗАДРОТ»
Район я узнавал кусками: стеклянный магазин на углу, длинный забор по детсаду, асфальтовая дорожка между гаражами. По этой дороге я ходил в школу. Я находился в месте недалеко от дома родителей. Быстрым шагом может минут десять, может пятнадцать. Вот судьба…
Прошла женщина с двумя матерчатыми сумками, я посторонился, пропуская её. Асфальт был такой шершавый, с вкраплениями щебня, но очень хороший, тополя, которые росли сбоку, ещё не успели своими корнями поднять его волнами.
Я уже придумывал, что скажу дома: знакомый Саши, нужно поговорить с Михаилом, дело серьёзное. Потом представил, как мать открывает дверь, и все мои заготовки куда-то делись. Пришлось идти и дышать, но мысли лезли и лезли.
Дорогу спрашивать было не у кого и незачем: я помнил, где срезать через двор, с какой стороны обойти детский сад, в каком месте у забора дырка. Только прохода не оказалось. Между прутьями торчала железная полоса, ещё целая. Её позже выломают. Когда именно — понятия не имел. Обошёл вокруг и на последних метрах почти бежал, придерживая ладонью бок.