— Любо! — не сдержался Подуров. — Орел, а не егерь!
Я подождал, пока утихнут восхищенные возгласы. Подошел к Сеньке, взял его под локоть, отвел в сторону, подальше от любопытных ушей. Никитин со своими соколами тут же образовал вокруг нас живой щит, отсекая всех прочих.
— Слушай меня внимательно, Арсений, — заговорил я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Дело предстоит государственной важности, дело жизни и смерти. И доверить его могу только самому верному и меткому. Такому, как ты.
Сенька смотрел на меня во все глаза, ловя каждое слово, дышать перестал. Как есть, «в рот смотрел».
— Помнишь, сказывал я, что с Румянцевым, генералом ихним фельдмаршалом, переговоры вести надобно? Так вот, быть второй встрече. На Оке, на плоту, как в прошлый раз. Патриарх наш, Платон, удумал так, миротворец неугомонный. Боюсь я, Сенька, этой встречи. Ой, боюсь. Особливо после ночного нападения. Как бы гадости какой не вышло. Румянцев — вояка тертый, лис старый. А ну как замыслил недоброе повторить? Если кто из его людей на плоту дернется, если увидишь, что на меня покушаются… Вали Румянцева. Сразу. Без промедления. А за ним и остальных. Понял?
Лицо у Сеньки стало серьезным, даже суровым. Он коротко кивнул.
— Понял, Ваше Императорское Величество. Не сумлевайтесь. Ежели что — не дрогнет рука.
— Вот и добро, — я облегченно выдохнул. — Место тебе укажут мои люди. В кустах засядешь, на нашем берегу. И чтоб никто тебя не видел. Винтовку пристреляй хорошенько, чтоб бил без промаха. От тебя, Сенька, может, вся судьба России зависеть будет. Не подведи.
— Не подведу, Государь! — твердо ответил егерь, и в глазах его я увидел ту самую стальную решимость, которая и отличает настоящего воина от простого солдата. — Живот положу, а приказ ваш выполню.
«Дай-то Бог, чтоб до этого не дошло», — подумал я, глядя на этого молодого парня, на чьи плечи ложился такой тяжкий груз. Но в этой проклятой реальности, где каждый день приходилось бороться за жизнь и за будущее России, другого выхода я не видел. Доверять можно было только самым проверенным. И самому себе.
Солнце уже поднялось высоко, когда моя лодки достигла плота, сиротливо покачивавшегося на мутных спокойных водах Оки. С того берега, где чернели ряды румянцевских полков и виднелись желтые доломаны нижегородских гусар, отчалила такая же лодка. Первым на плот запрыгнул молодой круглолицый полковник, сопровождающий генерал-фельдмаршала. Подал ему руку. Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский, прямой как трость, несмотря на свои шестьдесят с лишним, ступил на дощатый настил. Лицо его, суровое и обветренное, не выражало ничего, кроме холодной решимости. Рядом — патриарх Платон, в простом монашеском облачении, с крестом на груди, печально взирающий на нас. Все повторялось, как и во время первой встречи. Даже ветер пропал полностью. Тишина!