Проснулся я внезапно, от громкого треска. Даже не треска, а грохота. В архиерейской спальне нижегородского митрополита было еще темно. Я подскочил на ноги, стал быстро одеваться. Шаровары, портянки, сапоги… Затем поверх нательной рубашки натянул красный бешмет — подарок казанских мастериц. На ремень прицепил саблю, заткнул за пояс два английских пистолета. Грохот продолжался и даже усилился. Нас обстреливают⁈
Почему тогда в окне не видны огни пожаров? Да и казаки конвоя спокойно стоят во дворе, курят трубки… Я вдохнул, выдохнул. Медленно надел на голову агеевскую «шапку Мономаха», бесстрастно вышел из спальни в горницу. Там сидело два охранника — Никитин и младший Творогов. Последний зевал так, что вот-вот челюсть вывихнет.
— И тебя царь-батюшка ледоход разбудил? — Никитин встал, зажег еще одну свечу. — Чичас Жана кликну.
Ага, вот оно что. Волга вскрылась.
— А кто еще проснулся? — я глядя на Творогова, тоже зевнул.
— Да весь дом на ногах уже.
Афанасий выглянул в окно, громко свистнул два раза. Казаки начали меняться в караулах. Пришли Агафья с Жаном, принесли вычищенный от гари красный плащ с соболиной опушкой. Теперь я был полностью готов предстать перед подданными.
— Поехали, Афанасий, посмотрим на ледоход, — я кивнул в сторону великой реки, — встретим рассвет на берегу.
— Я соберу поснидать с собой, — Агафья дернулась в сторону двери, но я покачал головой.
— Вернемся, здесь с генералами поедим.
Вместе с большим конвоем мы выехали с архиерейского подворья. Нижний постепенно просыпался и постепенно оживал после осады Кремля. Горожане шли по своим делам, появились большие группы волжской шелупони— челкашей, или галахов, как их зовут на тут. Они приветствовали нас громким криком.
Ближе к берегу, у пристаней и причалов количество челкашей удвоилось. Вся эта голь перекатная с началом ледохода заявлялась в Нижний. Артели грузчиков, попрошаек… Великая река кормила всех.
Я оглянулся. Над лабазами и складами золотясь звонницами и куполами церквей, возвышался город.
Портило идиллическую картину лишь одно — закопченными, выбитыми зубами полуразрушенных башен над рекой нависала выжженная, черная пасть Кремля. Дорого же он мне дался! Нет, потери в войсках были ничтожны — но то, что нас ждало внутри…
Взрыв Пороховой башни окончательно сломил волю к сопротивлению. Потом, кстати, так и не удалось доподлинно выяснить почему она взорвалась. Свидетели говорили, что Ступишин в истерике от того, что часть гарнизона решила сдаться и спасти людей, приказал взорвать её. Это многие слышали. Но вот выполнить этот приказ было и некому, и непросто, ибо башню и подступы к ней удерживали беглецы.