— Ну-с, господин ротмистр, хотел я вас, было, под суд за невыполнение приказа, да победителей не судят. Поздравляю Святым Владимиром с мечами и золотым оружием за храбрость.
Куропаткин пожимает мне руку и протягивает орден и саблю с золоченым эфесом.
— С-служу ц-царю и Отечеству!
Куропаткин делает шаг к следующему за мной в строю Скоробуту.
В этот момент в коридор быстрым шагом входят Николов и какой-то офицер военной жандармерии — немолодой сутулый штаб-ротмистр.
Не знаю почему, но всеми фибрами души чувствую грядущие неприятности.
Николов смотрит на меня как-то странно.
Они подходят к командующему, военный жандарм что-то негромко говорит Куропаткину и Алексееву, косо поглядывая в мою сторону.
Куропаткин суровеет лицом.
— Ротмистр, только что обнаружено тело Соколово-Струнина. Он убит.
— К-как? Кто же его уб-бил?
В разговор вмешивается жандармский офицер:
— Как — кто? Вы и убили, ротмистр? Больше некому.
[1] Гордеев-Шейнин не ошибся, у Графа Игнатьева был превосходный вкус, а среди его литературных трудов была и кулинарная книга собственного сочинения.
Критическим взором смотрю на Николова.
— Сергей Красенович, вы серьёзно думаете, что это я?
Тот мрачнеет.
— Николай Михайлович, обещаю — мы во всём разберёмся… Но пока…
Ему крайне неловко, он мнётся, избегает смотреть мне в лицо.
— Я арестован? — Проклятое заикание исчезает напрочь, словно его и не было.
Вот что значит — стресс! Мигом излечивает от мелких болячек.
— Задержаны. Пока! — отвечает за Николова жандарм.
Не верю своим ушам.
— Соблаговолите следовать за нами на гарнизонную гауптвахту, — продолжает жандарм. — Надеюсь, вы не станете оказывать сопротивление.
Он многозначительно похлопывает по кобуре.
Даже если двину ему в морду как тому же Соколово-Струнину, вряд ли мне от этого полегчает. В том числе морально.
— Разумеется, не стану!
— Ротмистр! — рявкает Куропаткин.
Машинально вытягиваюсь во фрунт: субординацию никто не отменял, тем более в присутствии целого генерала.
— Потрудитесь вернуть награды! — требует Куропаткин.
И ведь не ради орденов воевал, если б не вручили — не обиделся, но вот так, когда тебя шельмуют на виду у кучи народа: а за церемонией наблюдает не один десяток любопытных глаз: другие раненные, сестрички, санитарки… На душе становится паскудно. Хочется достать револьвер и застрелиться…
Стоп! Это что — настоящий Николя опять просыпается и начинает дурить⁈
Ну уж нет — если и суждено погибнуть от пули, так от японской! Лишать себя жизни я не намерен!
Да, позор! Да, все внутренности переворачиваются, к вискам прильнула кровь, сердце колотится в бешенном ритме, а пальцы сжимаются в кулаки…