А до выхода не так уж и далеко… Вот только после каждого шага ему становилось всё тяжелее делать следующий. И дело было не в том, что его рука начинала болеть, и не в том, что кожа, особенно на лбу и шее, горела… А в том, что у него просто заканчивались силы. Он прошёл шагов двадцать, и ему снова пришлось остановиться… Остановиться с мыслью, что его сейчас точно убьют… ну или… срежут лучом ноги… Дадут полежать и, уже ни о чем не переживая, отправят на переработку… Нет, стоять было нельзя… И он снова двигается к выходу. Теперь глаза окончательно привыкли к полумраку этого бесконечного подъёма. Мимо тянулись баки с индикаторами, но бывший оперуполномоченный уже почти ничего не различает… У него всё плывёт перед глазами… И его тошнит… Он уже в который раз замирает, чтобы перевести дух… А там, наверху, в самом конце подъёма, вдруг расплывается белое пятно света… Это выход, кто-то открыл ворота блока…

«Кто там?».

Горохов вдруг думает, что это идёт подмога к длинноголовым, что его там уже ждут… Солдаты с картечницами… Уроды с их страшными белыми лучами… Дарги с винтовками… И, в принципе, до белого квадрата, до солнца, осталось не так уж и много… Можно было бы попытаться добраться до выхода… И убить там всех. Всех… Вот только у него… не оставалось на это сил…

«Кажется, на этот раз… не выйдет!».

***

Опять рефлекс… Горохов об этом не думал, он вообще был где-то на границе сознания, но когда кто-то попытался вытащить револьвер из его руки, Андрей Николаевич сразу нажал на спусковой крючок…

Пахх…

- А-а… – заорал кто-то почти над его ухом…

И тогда бывший оперуполномоченный открыл глаза. Он ещё не понял, кто перед ним, но это был человек…

Халип Адыль Аяз Оглы…

- Не стреляй, не стреляй, пожалуйста… Ты чуть не прострелил меня…

Оглы. И этот голос радует Горохова:

«Не длинноголовые… Это он открыл дверь в блок».

И Горохов пытается ответить ему:

- Не трогай моё оружие… – вот только из этого ничего не выходит, лишь какое-то бормотание, заглушенное респиратором…

- Что? – переспрашивает Аяз. Он даже наклоняется к оперуполномоченному. – Я не понял… Что?

И тут Горохов собирается с силами и вполне себе отчётливо произносит:

- Встать помоги.

И Аяз берёт его под правую руку…

- А… О… – он видит лишь её обрубок… Оглы ошарашенно смотрит на остатки руки…

Его прикосновения причиняют Андрею Николаевичу ощутимую боль… Но он сдерживается, чтобы не заорать на дурака, и лишь цедит сквозь зубы:

- Давай уже… Поднимай меня…

И тогда Оглы поднимает его. У Горохова, после того, как он полежал, кажется, сил чуть прибавилось… но ему всё-таки нужно немного поддержки. Но прежде чем двинуться, оперуполномоченный предупреждает Оглы: