обязательно.
— А позвонить ему нельзя было? — спрашивает он.
— Э-э-э… а вдруг он спит? Я не хотела его будить, — нахожусь я.
— Зачем же ты к нему шла, если думала, что он спит?
— Так я не была уверена. Может, и не спит.
— А почему вы спите в разных спальнях?
— Так и вы в разных!
— Ну, у нас другая ситуация.
— Какая?
— Я храплю.
— Сильно?
— Ага. А у вас что?
— Ну… — мнусь я, — Олег не хочет мне мешать…
— Он тоже храпит?
— Нет.
— Тогда чем он тебе мешает?
— Он мне не мешает.
— Не понял.
— Ну, он думает, что он мне мешает, хотя это не так.
— А ты ему говорила, что это не так?
— Да.
— И?
— Ничего, — вздыхаю я и смотрю на коврик на полу.
Мне неловко.
— То есть, ему плевать на то, что ты несогласна?
— Я особо не настаивала…
— Почему?
— Потому, что он считает, что я слишком давлю и душу его.
— А ты душишь?
— Не знаю… возможно, я не замечаю.
— Очень оригинально.
— Что именно?
— Он тебе не мешает, но уходит в другую спальню под этим предлогом. А ты не
возражаешь потому, что боишься на него давить? Тебе не кажется, что он просто нашел
отмазку, чтобы лечь в другой комнате?
— Нет! Просто…
— Что просто?
— Ну…
Я внезапно понимаю, что он прав. Мне даже и возразить-то нечего. Все так и есть.
— Знаете, наверное, вы правы.
— Конечно, прав. Все же на поверхности.
— Да? — удивляюсь я.
— Ага. Но такое часто бывает, Маш. Со стороны все четко видно, а когда ты внутри
ситуации, то словно шоры на глазах. А все потому, что ты не объективен. Ты видишь
то, что хочется видеть. Эмоции, чувства, все мешается в один клубок, и не поймешь
потом, где правда. Так что, ты не одна такая, поверь.
Я поднимаю на него взгляд и внезапно вижу в его глазах не насмешку, а сочувствие.
— И… с вами такое было? — робко спрашиваю я.
— Ага. Было. Не замечал очевидных вещей. Наверное, мне просто не хотелось их
замечать. Цеплялся за доверие. А доверие — это, знаешь, хорошая штука, но только
тогда, когда им не злоупотребляют. А иначе все эти: «Ты мне не веришь? Да как ты
можешь?» быстро превращаются в манипуляции.
Я задумываюсь. А ведь у Олега тоже часто проскальзывало такое. Он упрекал меня, если
я вдруг проявляла хоть малейшее сомнение в его словах. А не было ли это не обидой
несправедливо обвиненного, как я всегда считала, а просто-напросто манипуляцией?
Да, тут определенно есть над чем подумать. Сколько новых вопросов для осмысления! И
как я раньше упускала их из вида?
— Ладно, я пойду, уже поздно, — говорю я.
— Иди, — он кивает на дверь своей спальни. — Будет скучно, заходи. Можно даже через
дверь, я не против.
Я встаю и иду на выход.
— Спокойной ночи, Макар.
— Спокойной ночи, Машенька.