Платок служит подкладкой для чужих сумок.

Экран телефона холодит ладонь. Камера уже пишет.

Дверь спальни приоткрыта. Из щели падает полоса тёплого света.

Я толкаю дверь двумя пальцами.

Комната открывается сразу вся: смятая постель, бокалы на полу, рубашка Платона на кресле. Одна женщина сидит у изголовья, прикрываясь простынёй. Вторая стоит возле окна и торопливо запахивает мой халат.

Мой халат.

Платон лежит между ними, приподнявшись на локте. Смотрит на меня несколько секунд — голый, растерянный, настоящий. Без голоса для клиентов, без улыбки для сотрудников, без мягкого «Ренат» перед просьбой, от которой проигрываю только я.

Эти секунды я и снимаю.

Потом лицо у него меняется. Возвращается знакомое спокойствие. Он всегда быстро подбирает выражение, которое подходит ситуации.

— Ты почему дома?

Будто ошибку совершаю я.

Навожу камеру так, чтобы в кадре были его лицо и обе женщины. Никаких подробностей. Они мне не нужны. Достаточно комнаты, времени на экране и того, что Платон даже не пытается отрицать очевидное.

Женщина в моём халате отворачивается.

Вторая смотрит прямо на меня. Молодая. Может быть, тридцать. Может, меньше. На тумбочке рядом с ней лежит телефон в розовом чехле и серьга, которую я сначала принимаю за сломанную застёжку.

Мне хочется спросить, давно ли они здесь. Кто из них первая. Кто выбирал вино. Знают ли они, что в соседней комнате до сих пор стоит фотография Киры с выпускного из девятого класса.

Вместо этого нажимаю кнопку остановки.

Двадцать три секунды.

Платон отбрасывает край простыни и садится.

— Убери телефон.

— Не подходи.

Голос звучит нормально. Это удивляет больше всего.

Он замирает, но лишь на мгновение.

— Господи, Рената. Давай без дешёвых сцен.

Одна из женщин тихо произносит:

— Платон…

— Молчи, — бросает он ей и снова смотрит на меня. — Я разберусь.

Разберётся.

Как с поставщиками, которые не принимают его условия. Как с брокерами, пытающимися уйти к конкурентам. Как со мной на совещаниях, когда моё возражение мешает ему объявить решение общим.

Я проверяю запись. Изображение чёткое. Звук есть. В верхнем углу стоит дата.

— Ты снимаешь меня в моей спальне? — спрашивает он.

— В нашей.

Фраза вырывается раньше, чем успеваю её остановить.

Платон улыбается. Не широко. Почти сочувственно.

— Вот именно. В нашей. Поэтому прекрати вести себя как посторонняя.

Надо выйти. Сейчас.

Но я продолжаю стоять. Внимание цепляется за мелочи, как в переговорной, где собеседник уже врёт, а ты ещё не понимаешь, на какой цифре.

На полу — бутылка вина из моего шкафа.

На подушке — тонкая золотая цепочка.