— Горы, — выдавила она. — И реки.

Миран сделал шаг вперед. Теперь он стоял в двух метрах от нее. Она чувствовала его запах — дорогой табак, древесина, что-то горькое и острое. Он был слишком близко. Слишком опасен. Она хотела отступить, но ноги не слушались.

— Отец сказал, что у тебя есть талант, — сказал он, и в его голосе послышалась легкая насмешка. — Он думал, я поведусь на это.

— Я не знаю, что он сказал, — ответила Амина, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я рисую для себя. Это не имеет значения.

— Имеет, — отрезал он. — Потому что ты теперь моя. Все, что ты делаешь, имеет значение для меня.

Он протянул руку. Не грубо, не требовательно. Просто протянул, ладонью вверх, как приглашение.

— Пойдем. Ты едешь со мной. Вещи собирать не надо — будет новое.

Амина смотрела на его ладонь. Большую, сильную, с мозолями на пальцах — не рука бизнесмена, а рука мужчины, который знает, что такое оружие и физический труд. Она знала, что если возьмется за нее, обратного пути не будет.

— А если я откажусь? — прошептала она.

Миран усмехнулся. Коротко, без тепла.

— Тогда твой отец умрет. Не от моей руки — от своей собственной, когда кредиторы придут за ним. Ты хочешь этого?

Она посмотрела на отца. Тот стоял в углу, сжавшись, как побитая собака. Он не встретил ее взгляда.

И Амина, вздохнув так, будто выдыхала всю свою прошлую жизнь, положила свою ладонь на его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья — крепко, но не больно. Они были горячими. Слишком горячими для такого холодного человека.

— Хорошая девочка, — сказал он тихо, и в его голосе проскользнуло что-то странное. Не одобрение. Не уважение. Скорее удивление, что она не сопротивлялась. — Пойдем.

Пока они шли через гостиную, мимо отца, который так и не поднял глаз, Амина чувствовала, как мир рушится. Ее старый мир — с акварелью, с тихими вечерами за мольбертом, с мечтами о горах, которые она никогда не увидит. Вместо него приходил новый — темный, холодный, с этим опасным мужчиной, который держал ее за руку.

Она не знала, что ждет ее. Но когда она перешагнула порог дома, в котором родилась, и вдохнула вечерний воздух, пахнущий дождем и асфальтом, в ней проснулось что-то новое. Отчаянное. Гордое. Она подняла голову и увидела, что Миран смотрит на нее, прищурившись, с каким-то странным выражением в глазах.

— Ты не плакала, — заметил он, открывая дверь черного внедорожника.

— Я не умею, — сказала она и села в машину, чувствуя, как дорогое кожанное сиденье обхватывает ее тело.

Миран захлопнул дверь. Сел за руль. Но прежде чем завести двигатель, он повернулся к ней и внимательно, очень внимательно посмотрел в ее глаза.