Тарвис буркнул:
— На редкость трогательное согласие.
На этот раз я даже не улыбнулась. Слишком сильно болело всё внутри.
Сорен подошёл к столу и положил перед Каэлином тонкую тетрадь в потёртой коже.
— Здесь первые наблюдения Эйрина. Не всё. Но достаточно, чтобы понять, с чего он начал.
Каэлин открыл. Пробежал глазами несколько строк. Лицо стало совершенно ледяным.
— Что там? — спросила я.
Он перевернул тетрадь и показал мне страницу.
Короткие записи. Сухие. Почти деловые.
«Первая носительница — слабая проводимость.»
«После потери младенца отклик нестабилен.»
«Следующая ветвь — через сестринскую линию.»
«Если кровь даст ответ через поколение, брак Каэлина может завершить цикл.»
Я смотрела на эти строки и чувствовала только одно: злость. Не страх. Даже не ужас. Именно злость. Потому что кто-то действительно записывал судьбы женщин как свойства металла или урожайность поля.
Каэлин захлопнул тетрадь.
— Выезжаем до рассвета.
Вот так просто. Без обсуждений.
И я поняла: что-то в нём тоже сдвинулось. Не только недоверие. Не только враждебность. Он уже не просто защищал имя рода. Он начал идти против самого механизма, в котором вырос.
А это обычно опаснее всего.
Потому что именно таких в старых домах и убирают первыми.
До рассвета оставалось меньше двух часов, и замок в это время выглядел особенно лживым. Снаружи — тишина, камень, дозорные огни. Внутри — люди, письма, трупы, старая кровь и слишком много правды, которую десятилетиями прятали под словом «порядок».
Мы вернулись в главное крыло быстро. Каэлин отдал приказы так коротко и жёстко, что даже слуги, не знавшие сути, начинали понимать: дело уже не в семейном скандале. Дело в чём-то, из-за чего ночью поднимают седло, людей и архивные тетради.
Тарвис собрал трёх самых надёжных всадников. Мирэну оставили под усиленной охраной, но не в её покоях, а в малой западной комнате без второго выхода. Сорен остался в нижнем доме под замком и двумя стражниками у двери. Родословные книги и тетрадь Эйрина Каэлин велел уложить в отдельный кожаный футляр и не выпускать из рук.
Мне дали тёмный дорожный плащ и мужские перчатки, слишком большие в пальцах. Волосы Нора собрала туго, без украшений. Когда она застёгивала ворот у самой шеи, её руки дрожали.
— Миледи… вы правда поедете?
— Правда.
— Там опасно.
— Здесь уже тоже.
Она сглотнула, потом неожиданно прошептала:
— Не возвращайтесь такой же, как уехали.
Я посмотрела на неё внимательнее.
— А какой я уезжаю?
Нора растерялась, но всё же ответила:
— Такой, которая ещё верит, что правду можно просто найти и показать всем.