— Не откажусь, честно говоря, от таких предложений отказываются только дураки.
— Тогда сегодня после занятий ваши документы моего заместителя вы получите в отделе кадров на Лубянке.
Следующим, кого я вызвал к себе, стал тридцатилетний сотрудник треста «Москвотоп» бывший сотрудник центрального аппарата ВЧК в Москве Серебрянский. В декабре 1921 года он попал в чекистскую засаду на квартире своего старого товарища по партии эсеров и провёл 4 месяца в тюрьме.
Его привели в конце дня, когда в коридорах уже гасили лишний свет. Я ждал в приёмной и слышал, как его ведут: шаги ровные, не шаркающие, — значит, не сломался, — и один раз он остановился, и сопровождающий остановился тоже, и было слышно, как они оба стоят и молчат, а потом пошли дальше. Ему было немногим за тридцать. Пальто на нём было хорошее, но чужое — видно по плечам, широкое.
Руки он держал перед собой.
— Садитесь, — сказал я.
Он сел. Спину держал прямо, а на меня не посмотрел ни разу — смотрел на стол, на чернильницу, на папку, на всё, что стояло между ним и нами.
— Четыре месяца, — сказал я.— Четыре месяца вы провели в тюрьме. И как вы после этого стали относиться к своим бывшим товарищам по ЧК?
— Я над этим не сильно задумывался, — сказал он. — Мне не поверили в мою невиновность.
— А вы не пытались доказать ошибку.
— Пытался. — он поднял глаза. — На второй месяц. Затем оставил попытки.
Я чуть подвинул к себе лист, лежавший отдельно от остальных.
— Вы жили на квартире товарища, — сказал я. — Он вас пригласил?
— Он не приглашал. Я пришёл сам.
— Он знал, что вы придёте?
— Нет
.— Тогда откуда у них был адрес?
Серебрянский молчал. Я смотрел на его руки: он не сплетал пальцы, не мял шапку, ничего не делал — просто держал их неподвижно, и от этой неподвижности мне становилось не по себе.
— Я думал об этом четыре месяца, — сказал он наконец. — Я знаю, что вы хотите, чтобы я сказал: он сдал. — Пауза. — Я не скажу. Не потому, что я благородный. Потому что не знаю. Я не знаю, и это хуже всего, потому что я всё равно его… — он не договорил и снова опустил глаза.
Я не стал дожимать, отложив лист и сложив руки.— Сколько вам лет?— Тридцать один будет в этом году.
— И вы хотите служить.
— Я не сказал, что хочу.
— Вы пришли, — сказал я.
— За мной пришел ваш сотрудник.
Молодой человек посмотрел на стул под собой, будто впервые его заметил. В комнате стало очень тихо. За окном по жести подоконника стучал дождь — не ровно, порывами, — и я поймал себя на том, что считаю удары, чтобы не думать.
— Я вам скажу, чего я хочу, — сказал он. — Я хочу выйти отсюда, а не опять попасть в камеру. Это всё, чего я хочу. И я знаю, что вы это знаете. Поэтому я не буду говорить, что осознаю свою вину и что мне открылись глаза. Я не дурак и не артист.